Пир во время чумы

...Мои глаза тебе все скажут — От тебя меня так мажет, Не будет все как мы хотели; Je suis folle de toi*. Пусть горит моя душа, Хочу чтоб до утра, А может даже дольше, А может навсегда! Горит моя душа, Ни ночи нет, ни дня, А может даже больше, А может никогда… Лалалалала…

Услышав, как дверь закрылась на защелку, Сергей поднял взгляд, встречаясь в отражении с его глазами. - Давно тебя не было видно, Сереж. Где пропадаешь? - расплывшись в широкой, расслабленной улыбке, он вразвалку подошел к нему. Пальцами коснулся выбившейся пряди волос, заправил за ухо, чуть ли не прижавшись сзади и все так же ловя чужой взгляд в зеркале. Разумовский не улыбался. Напряженно схватившись руками за мраморную раковину, с холодом смотрел из-под челки чуть пожелтевшими глазами. Он боролся с самим собой и нежеланием здесь находиться. Пол обманчиво чисто блестел и резал по глазам, внутри звенело закостенелой злобой и обидой, непониманием... Так еще и этот приперся, раздражая и без того сдающие нервы. - Не подходи так близко. - Ну-ну, разве ты не скучаешь, детка? - Пальцы с золотыми и платиными кольцами ласкающе прошлись по лицу, но "мажорчик" все же отступил, принимая правила игры. - Ты редко приходишь на такие встречи, - хмыкнул он, - и сегодня... - с намеком заглянул в глаза напротив, - хочешь поиграть в плохого? Разумовский, чуть прищурившись, несколько мгновений разглядывал его, пока глаза полностью не стали пугающе-желтыми. Резко развернувшись на месте, он схватил Кирилла за шею, чуть сжал, но не до конца, скорее помечая возможность и утверждая свою власть. - Хочу. Сталью в голосе можно резать, но Гречкин будто не замечает этого. Лишь облизывает губы и восторженно выдыхает: - Блять, обожаю, когда ты такой... И улыбается. Нахально так. Смотрит чуть мутноватыми, пьяными глазами. Пальцы сжались сильнее, уже вполне ощутимо лишая воздуха, так, что следы точно останутся. Маска жестокости застыла на мраморном лице Сережи, точно Немезида, готовая исполнить наказание. Птица всегда готова мстить за своего хозяина. Но глупый-глупый-глупый Сергей простил это... это задыхающееся, немного напуганное и жалкое существо. Алкоголь туманит разум, но даже сквозь него вспышкой адреналина, Кирилл чуть осознаннее смотрит, хватается за чужую руку уже без прежнего бахвальства и гонора. И вопрос-вопрос-вопрос, застывший в глазах и становящийся все более четким, более отчаянным. Разумовский отпускает, жестко роняя на колени, но тот не замечает этого, вдохнув полной грудью воздух и подавившись им же. - Кха! Кхпкха! Ахахаха! - откашлявшись, Гречкин немного нервно смеется. - Ебать, Разум, я чуть не сдох... - выдыхает, схватившись за чужие штаны, лишь бы не упасть. Пол опасно шатается и комната будто немного кружится, ведомая желанием его распластать на полу. - Молчи, - шипит в свою очередь Разумовский, нахмурившись. - Ладно, - хитро и подозрительно быстро соглашается Кирилл с видом еще более прозорливым, чем в самом начале. Он утыкается носом в пах, поведя вверх сквозь ткань и чувствуя, как полувставшая плоть твердеет от его действий. - Блядь... - выдыхает сквозь зубы Сергей. - Стараюсь для тебя, - хвалится Гречкин, для вида причмокнув; расстегивает штаны и не раздумывая заглатывает член, а появившаяся рука в волосах укрепляет уверенность, что он все делает правильно. Довольно глупая у них предыстория. Проигравший спор Гречкин, обманом добившейся симпатии. Радовавшийся казалось бы похожей, заблудшейся душе Разумовский... Но долго играть роль не мажора из богатой семьи не получилось - это претило сущности Гречкина. Ссоры, становящиеся все чаще и, наконец, раскрытие истины. Режущая, как по живому, боль в глазах Сережи. Он действительно надеялся, что Кирилл другой. Он всегда хотел верить в лучшее. Всегда дает шанс. И напрасно. Всегда напрасно. Многие не достойны даже толики того, что имеют. Но Гречкина он простил. Как и всегда прощает, если был задет только он сам. Но вот их история на этом не закончилась. Их все равно необъяснимо тянуло друг к другу. И даже сейчас — оттянув за волосы, заставив запрокинуть голову и взглянуть в глаза. Тонкая ниточка слюны соединяла чуть припухшие, покрасневшие губы с... Разумовский коротко рыкнул, дернув вверх и прижав Гречкина к раковине. - Се-ре-жа! - опьяненный весело хмыкает Кирилл, игриво потершись о более старшего мужчину. - Давай, плохой парень, сделай мне хорошо, - насмешливо фыркает и ойкает, оказавшись прижатым лицом к холодному мрамору. - Ай! Полегче... мне еще завтра на тусу ехать, - смеется он. - Ты что-то употреблял? - догадывается Разумовский, поведя рукой вниз от загривка по позвоночнику. - Я всегда что-то употребляю, милый, - заглядывает из-за плеча с горькой усмешкой. - Ты же и сам прекрасно знаешь. Это было одно из первых, на чем начал заваливаться в образе "идеального" парня Гречкин. Застав его впервые за употреблением дозы, Разумовский долго и муторно затем разговаривал с ним. Он верил, что они справятся. Что Гречкин просто немного запутался, и все исправимо. Кирилл смущался такой заботе, но внезапно для самого себя стал действительно привязываться к объекту проигранного спора. С Разумовским всегда было хорошо — даже просто помолчать. Но признаться даже самому себе, что он испытывал подобное? Глупость. Пальцы резко и жестко двигаются внутри, подготавливая, растягивая. Кирилл смотрит мутным, жаждущим взглядом из-за плеча, тихо постанывая в особенно чувствительные моменты. Острые, хмурые черты лица кажутся до безумия чужими, далекими, совсем не принадлежавшими его Сереже... Затем алкоголь, измены с незнакомцами и незнакомками. Первый раз Разумовский относится с пониманием, прощает, "каждый может ошибиться", и все же плачет. И почему-то от этого Гречкину безумно стыдно, ужасно плохо. Он злится - почему мне должно быть плохо из-за него?! Но внешне соглашается со всем. А в следующий раз они уже ссорятся. Потому что Гречкин не может просто перестать быть собой. Даже ради этих отношений. Даже если бы хотел. - Давай уже, - хрипит возбужденно он, когда рука снова обхватывает горло, сжимая. Разумовский одним слитным движением входит на всю длину. Болезненно и возбуждающе остро. - Да-а, - выдыхает Кирилл, закусив губу. - Да! - Замолчи, - приказывает Птица, коротко зажав сильнее нужного, начиная двигаться почти сразу, вдавливая щекой в белый, холодный и отрезвляющий мрамор. Кирилл с упоением смеется, как может смеяться только действительно счастливый или глубоко несчастный человек. Он хрипит, булькает смехом, задыхаясь от чувств и одновременно правильности и неправильности всего происходящего. Разумовский лишает воздуха окончательно, и перед глазами плывет, и все кажется предельно нереальным, предельно фантасмагоричным. Несколько мгновений просто выпадают из памяти, и Гречкин следующее, что помнит-ощущает сквозь звон и предельно разнеженное состояние, это прикосновения в волосах, ласковые поглаживания и, наконец, проморгавшись, понимает, что Разумовский все еще в нем, все еще двигается. И это накатывает новой волной возбуждения. Даже под страхом ужаснейших пыток он не мог бы объяснить свою болезненную привязанность к Сереже. Их отношения окончательно портятся, когда Гречкин, пьяный и оголтелый, злой от постоянных упреков и нравоучений, влепливает Разумовскому пощечину и выплевывает всю некрасивую правду. Тут же жалеет о содеянном, замирает на месте, с ужасом смотря, как медленно Сергей проводит рукой по покрасневшей щеке, смотря куда-то вниз. Молча. И эта резкая тишина оглушает сильнее любых криков. В следующее мгновение — кулак впечатывается в челюсть. Гречкин отлетает к стене, заливаясь кровью из разбитой губы. Золотые глаза смотрят прямо в душу — с неприкрытым бешенством. Но Сергей ведет головой из стороны в сторону, будто отгоняя наваждение. - Нет! Кирилл удивленно смотрит на него, не веря, что тот его ударил. Лицо из-за принятого ощущается слабо и беспокоиться о его сохранности было рано, зато очаровывало здесь и сейчас. - Ты меня ударил... - с обидой кривится он, точно Сергей не имеет никакого права защищать себя. - Уходи, - тихо, но жестко. Он бросает его. И это так удивляет Гречкина, что он просто застывает на месте и неверяще повторяет: - Ты... ты меня бросаешь... что... Нет! - противится он, резко встает, ухается в стену из-за кружащейся головы. - Ты не можешь! - Уходи, Кирилл. Парень, держась за стену, задумчиво зажевывает губу, а затем, посветлев лицом, бухается на колени перед ним, слабо улыбается, хватаясь за штаны, заискивающе смотрит в глаза: - Прости! Сергей заглядывает в глубину глаз, тонущих в наступающем отчаянии, необъяснимом и непонятном для самого Гречкина. Боль в глазах напротив бьет сильнее кулака. Кирилл медленно перестает улыбаться, чуть дрожащими руками цепляется сильнее. - Нет, ты не можешь меня бросить... - и эта детская обида в жалостливом тоне. - Хватит, уходи, ты и так наговорил достаточно... и сделал тоже. Вон. -...Нет! - бросается воинственно Кирилл, роняя Сережу на пол. - Нахер! Ты мой! - пытается поцеловать, но Сергей сильнее. Отпихивает его и, встав, указывает на дверь: - Не будет, как раньше. Вон! Гречкин бьет кулаком до крови по кафелю и, понурый и злой, уходит. Все действительно больше не было так, как раньше. Сергей, заметив, что Кирилл пришел в сознание сменил мягкие поглаживания жесткой хваткой. Гречкин, опьяненный им, с вопросом приподнял бровь, завел руку назад, лаская карающую длань. Разумовский беспомощно нахмурился, неожиданно остановившись, весь сжался, накрыв собой и душа в прозяблых объятьях. - Ты меня убиваешь, - признался он, касаясь губами при речи нежной кожи спины. - Почему ты просто не исчезнешь... не истлеешь, как мираж.. Гречкин хмыкает. Гречкин находит его везде. И даже первые встречи не смеет подходить. Пытался справиться с собственной гордостью. И все же признается себе, что ее у него нет, когда, как и сейчас, поджидает в укромном месте и требует разговора. Требует реакции, внимания. И слова, чтобы он просто исчез, злят, но он сдерживается. Впервые в жизни не позволяет себе что-то не из-за спора или по решению отца, а потому что понимает, что он готов смолчать ради него. Но перестать действовать не готов. Не кидается, а подходит вплотную, заставляя вжаться в стену. - Соври, что ты не хочешь. Давай, спиздани, - облизав от волнения пересохшие губы, он с видом крайнего фатализма, готов ко всему, но все же будет продолжать пытаться. - Только я не поверю. - Отойди, - Сергей напряженно смотрит, но на поцелуй неожиданно реагирует примерно... никак. - Доволен? Это то, что ты хотел? Гречкин бьет кулаком по стене рядом. - Нет. Целует более напористо, грубо, но почти сразу исправляется, старается быть нежнее, мягче, целует шею или скорее еле касается губами, сожалеющий непонятно о чем, не понимающий, почему чувствует это и все же продолжает чувствовать. - Сережа, - умоляюще просит он. Разумовский молчит, весь величественный и неприступный, как один из древнеримских богов. Долгие, тянущиеся вечностью минуты они стоят так. Пока Разумовский не поднимает, кажущиеся весом в тонну, руку и тяжело опускает на чужое плечо, сжимает, не притягивая, но и не отталкивая. В хрупком и шатком равновесии. Гречкин не решается поднять взгляд — почему-то уверен, что права не имеет . И это новое чувство неожиданно пьянит и успокаивает — он ведь с Сережей. Да и что ему видеть там? Длинные ресницы, спутанные в горьких слезах? Тогда они лишь странно, обеспокоенно и медленно целуются. Неправильно и порочно. - Ты разве не понял, Разум? Пир во время чумы! Я сдохну, но буду с тобой... может, лучше даже и просто сдохну... "К чему мне все, что у меня есть, если нет тебя?" - повисает в воздухе. Разумовский сжимает в объятьях сильнее, то ли запрещая себе отпускать, то ли коря, что не может. Утыкается мокрым носом в загривок, но повернуться не позволяет. - Это не игры, понимаешь? - глухо, без надежды. - Не нуди, - бахвалится Гречкин, пытаясь скрыть беспокойство. Он никогда не будет готов отпустить. То, что принадлежит ему. Как настоящий прожигатель жизни, он брал все, и даже чуть больше. Разумовский был необходим, как воздух. Как без него-то? Самая тяжелая зависимость. Сергей хмурится, и это движение бровей щекочет тонкую и чувствительную кожу загривка. Кирилл пользуется моментом и запускает руку в неровно обрезанные — в приступе нервного срыва — рыжие пряди, жмурится в наслаждении от собственной наглости. И радуется-радуется-радуется... немного фанатично принимая жестокую на самом деле реальность. Максимальная жестокость и слабая трепетность. И все такое нереальное-нереальное-нереальное. Точно он стоит над обрывом и не совсем осознает это, но дух захватывает и невольно восхищение тем, что невозможно уразуметь. В сплетенных телах зачастую нет души, - говорят. Но есть порыв. Так, откуда бы ему взяться, как не из чего-то глубинного, основополагающего, вечного? Они стараются не думать, что это до крайности глупо. И быть, и не быть. Усложнять? Зачем? Гречкин только плеваться начнет, будет более напорист, но не признается, даже самому себе, что любит. И как и все, что делает в этой жизни - и это тоже неправильно. Искаженно, гротескно. Чувство, каких бы глубин не достигало, не меняет саму суть. Разумовский, тонущий в одиночестве и боли, разрываемый изнутри разнонаправленными чувствами. Режет себя мыслями, позволением. Пожалуйста. Он прощает-прощает-прощает... но надолго ли хватит его великодушия? Он чувствует, как задыхается, когда Кирилл входит в него, как проявляет напускную, кажущуюся ложной, нежность. Как целует не успевшие все еще зажить костяшки рук. И мерещится, что по пальцам стекает что-то холодное. По типу воды. Но такого просто не может быть. Не может — и Разумовский, упокоенный этой мыслью, прикрывает глаза. Точно мертвый и его оплакивают. - Мы не закончили, - с улыбкой напоминает Гречкин, а затем громче добавляет: - И не закончим никогда! Разумовский шипит, резко выпрямляясь и вцепляясь до синяков в чужие бедра, точно животное, скрипит с сожалением зубами, беря себя в руки. Тот просто играет с ним. И он позволяет... Он двигается. Тупое и бессмысленное телодвижение. Для чего все это? Ради удовольствия? Мало удовольствия в боли. Для удовлетворения? Если только отчасти. И лишь один ответ будет правильным. Исступленное, фатальное сближение, от которого все внутри рассыпается и собирается вновь каждое чертово мгновение. Знакомое ощущение неконтролируемого падения в никуда. Притягательное саморазрушение. Пир во время чумы. Праздник смерти и оголтелого отчаяния.