Пир во время чумы

Дверь открывается, и на мгновение, нужное, чтобы войти в лоджию, пропускает громко звучащую музыку в успокаивающую тишину почти полностью пустой комнаты. Пьяный, как черт, Разумовский в привычных белых кедах и каких-то странных, но все же, видно, что дорогих шмотках, заваливается внутрь, держа в руках две бутылки шампанского, белого и розового. Закрывает за собой дверь и, повернувшись, смущенно застывает, заметив заинтересованный взгляд Гречкина. - Прив, - салютует Кирилл самокруткой. Разумовский устало прикрывает глаза, вздохнув. - Прив. - В этот раз ты меня нашел, а не я тебя, - победоносно улыбается Гречкин. - Я тебя не искал, - надувшись, как мышь на крупу, говорит Разумовский, но все же садится рядом, протискивая ноги сквозь прутья заборчика и устраиваясь близко-близко. Так, что бедрами касаются друг друга и тепло проникает сквозь ткань тонких штанов. - Но нашел? Нашел. Так что нехуй. Разумовский закатывает глаза и пьяно хихикает, покачнувшись. Останавливается, глубоко вдохнув и выдохнув холодный вечерний воздух, укладывает голову на чужое плечо, разметав огненно-рыжие пряди по черному свитшоту. - А ты не искал, мм? - Ты поздно пришел, я уже успел нажраться и протрезветь. - Мм? - щедро протягивает бутылку розового Сергей. - Не, - салютует самокруткой, - воздержусь. Разумовский обиженно хмурит брови, выпятив губу, поднимает голову, чтобы хлебнуть, и снова устраивается на пригретом месте. - Я думал, ты всегда знаешь, где я. Как-то ведь находишь... - А я и не знаю, где ты и с кем. - Маяковский? - удивляется Разумовский сплетающимся языком, потому что Кирилл не выглядит, как кто-то, увлекающийся поэзией или в принципе искусством. Хотя первое время так категорично рассуждать о нем он не мог. - Че? - глубокомысленно отвечает Кирилл, приподняв бровь. Сергей делает два длинных глотка, кривится от шипящих пузырьков у носа, декламирует: - Если б так поэта измучила, - Гречкин поднимает на него заинтересованный взгляд, - он любимую на деньги б и славу выменял, - Разумовский выжидающе смотрит в глаза, продолжая, - а мне ни один не радостен звон... - Кроме звона твоего любимого имени, - тихо продолжает Гречкин, а затем, неожиданно смущенный, отворачивается и деловито затягивается. - Так. Ты. Знаешь, - обвиняюще тычет пальцем Разум, и будь бутылка более полной, точно что-то да расплескал. - Да кто не знает? - парирует Гречкин, откидываясь спиной на пол и заглядывая на небо. Оно тысячами искорок впивается в сознание, запечатывая эту ночь в памяти раз и навсегда. Легкий ветер холодит спину и костяшки пальцев, так, что если слишком долго думать, будет казаться, будто их ломает изнутри звоном бьющихся по сосудам крови. В висках. Тук. Тук. Тук. В шее - Дрынь. Дрынь. Дрынь. И в уголке глаз - тянуще, глухо. - Простынешь, - нависает сверху Сергей, и свет ночных фонарей причудливо отблескивает в глубине глаз. Гречкин переводит на него взгляд и уплывает с концами - проводит рукой по плечу и вверх, по шее, притягивая ближе. - А-а..! Стой! Минутку! - отпихивается Разумовский, все же расплескав немного шампанского рядом. Оставляет бутылки в покое, высвобождает из плена железного заборчика ноги и, перекинув их через его, устраивается сверху на бедрах, обезоруживающе и немного смущенно улыбаясь. - Так-то лучше, - и уже без чьей-либо помощи наклоняется и исступленно целует. Кирилл улыбается в губы, гладит руками по спине, задирает рубашку, вызывая мурашки. И сам прижимается в ответ упоительно близко и доверчиво. - Горький, - отпрянув, облизывает покрасневшие губы Разумовский. С глазами пьяными-пьяными. - Ласковый, - завороженный моментом, хмыкает в ответ Гречкин, касаясь кончиками пальцев очерченных скул. - Мм? - вопросительно тянет Разум, подставляя лицо и прикусив губу. Трется вверх-вниз сквозь ткань штанов, чувствуя, как ответное тепло формируется. Гречкин глубоко вдыхает носом, вцепившись в бедра железной хваткой, и сам трется в ответ. - Ты охерительный, - выдыхает он, сгорая во тьме напротив. Разумовский глухо стонет, целует под подбородком, кусает, оставляя следы, трется носом и щекой об щеку в странной, животной, тихой ласке. - Да... Да. Да, - шепчет, еле размыкая губы. Просто немного тепла. Пожалуйста. Так холодно... Сергей сжимает его в своих объятьях, будто боится, что мираж истлеет, но Гречкин не был миражом. Он слабо улыбается, будто и так все понятно, гладит, ласкает, целует. Разумовский дрожит. - Как тебя переебало, Сереж, - констатация факта, пока большим пальцем стирает выступившие слезы. - Ты ведь мне лжешь. Постоянно. С самого начала. И сейчас, наверное, ха? - Тшш, успокойся, сейчас-то зачем, Сереж?... Прости, - старается успокоить он и увезти от внезапной озабоченности прошлым. И сам в конце горько и немного резко снова просит прощения, зная всю бесполезность этих слов. Разумовский резко мотает головой, отпугивая тревожные мысли. - Никогда не будет нормально. Начали плохо, закончим - ужасно, да? - быстро тараторит, а затем резко прижимается в поцелуе, почти сразу углубляя его. - Много думаешь и загоняешься, - хмурится Кирилл, теперь сам нависая над ним. - Мозгами не так пользуются, - с холенной уверенностью подмигивает, сцеловывая дорожку от слез. Разумовский не отвечает, только подставляется, позволяя ему делать все, что тот только захочет. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек… Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг.