И в памяти будет лишь твоё имя

Последний съемочный день закончился, а это значило лишь одно — долгожданная свобода. Антон наврал бы, если бы сказал, что он не выматывался как черт на работе. Однако не поймите его неправильно: он уже вторую неделю не вылезал из различных проектов. Команды-Импровизация-Студия Союз-ой-Шастун-тебя-там-еще-на-Музыкальную Интуицию-позвали-сгоняешь? И все в этом духе. Страшно было даже самому себе признаваться, что заебался. От всего этого внимания, звонков, собственных фальшивых улыбок и бесконечных обещаний. От повышенного внимания на стенку залез бы давно, но и оттуда сорвали бы ради парочки новых проектов. Шеминову все мало, а Антону уже чересчур. — Я погнал. До встречи, пацаны. Позов обернулся на уходящего Антона и вопросительно поднял бровь. Он уже давно заметил подавленное состояние друга, но предпринимать какие-либо меры не торопился, потому что Шастун был той ещё скрытной заразой. Если он не хотел делиться накопленными переживаниями, значит вытащить его из собственноручно выкопанной ямы не представлялось возможным. Это Димка давно для себя уяснил. Не первый год дружат, как-никак. — В смысле погнал? Мы же в бар вчетвером собирались! Арсений и Серёжа стояли чуть поодаль, но не менее заинтересованно слушали перепалку этих двоих. Антон мысленно похвалил их за отсутствие желания влезть: он мог и не сдержаться. Шастун не хотел находиться рядом с ними дольше необходимого. Совесть за эти дни и так сожрала половину его нервных клеток. Ему за глаза хватило четырёх суток безостановочного «смеха», шуток и всего того, что творилось на съемках. Он кошмарно устал и считал, что заслужил полноценный отдых за все свои труды. Правда, лишь часть его подсознания была согласна с этим утверждением. Другая часть, та, которая слишком уж часто стала проявлять себя в его жизни, ядовито подмечала, что не так уж усердно он трудился, чтобы валиться с ног от усталости. И это бесконечно долгое противостояние двух его начал угнетало жутко. Возвращаясь к вопросу мало-мальских выходных, Антон думал о том, что хотел бы провести их отдельно от остальных. Шастун отдал бы все, лишь бы никто посторонний в душу со своим вопросами не залез и не попытался его проблемы решить или, чего доброго, обесценить их значимость. Пацаны незнакомцами ему, конечно, не были, но сейчас ему был нужен диван, бутылка пива и плойка с работающие фифой. Никаких заумных шуток Арсения, никаких доебов от Серёжи, никаких нравоучений от Поза. Просто, блять, тишина. — Собирались в бар вы, а я просто рядом проходил, — Шастун развёл руками и пожал плечами в жесте «я вообще тут ни при чем, вы все выдумали, не докажете обратного». — Поз, оставь его. Ну, не хочет и не хочет, — Антон с благодарностью посмотрел на Серёжу. Однако акция вежливости и сострадания с его стороны продлилась недолго. Это же Матвиенко. — Хочет он окончательно стухнуть в своей хате, пусть валит. Мы хотя бы оторвёмся без оглядки на его дерьмовое настроение. Это было обидно, но в этом была доля рациональности. Если бы Шаст поехал, вряд ли бы он проникся состоянием великого тусера, коим не грешил называть себя Серёжа, и весь оставшийся вечер провёл бы на диване, попивая жутко дорогой коктейль с жутко недовольным ебалом. Сказочные были бы ощущения на утро, что у него, что у собутыльников. Арсений, который до этого просто ошивался в стороне и молчал, наконец, подошёл ближе и встал аккурат напротив Антона. Шастун следил за его передвижениями с легкой насторожённостью и уже приготовился отбиваться и от его предложений поехать с ними, однако Попов его опередил. — Ты устал? Вся накопленная желчь внутри Антона смиренно замерла в глотке и не посмела выплеснуться. Простой такой вопрос, без тени насмешки, грубости или пренебрежения. Простое волнение за друга. Арсений давно уже заметил состояние коллеги. И то, как он между пулами усаживался на диван и долго тупил взгляд в одну точку; и то, как у него иногда дрожали руки. Видел его состояние, но тактично молчал, не желая давить на и так чрезмерно нервного в последнее время Антона. Впрочем, беспокоился он от этого ничуть не меньше. Такое элементарное проявление заботы от Арса вызвало в душе Шастуна теплый отклик. Он не лез, когда не просили, приободрял, когда было необходимо. И как они, такие разные, вообще сработались восемь лет назад? Вопрос, который оставался покрыт мраком даже спустя столь долгий промежуток времени. Один вспыльчивый и бесшабашный, а второй спокойный и рассудительный. И ведь спелись же. Антон только кивнул. Желания объяснять своё состояние не было, как и возможности и дальше отпираться, говоря, что все у него прекрасно. Потому что нихуя хорошего не происходило. Черт бы с ней, с работой, но он умудрился разругаться с Ирой в пух и прах, нагрубил матери, когда она хотела его поддержать и впал в немилость Стаса, когда отказался от очередных съёмок. Шастун сейчас балансировал на тонкой грани между ссорой с последними близкими людьми и мирным одиночеством. Он предпочитал ни с кем отношения больше не портить. Арсений совсем слабо улыбнулся и похлопал его по плечу. Такая поддержка лучше тысячи слов говорила: «не парься, мы понимаем, иди отдохни». После этого жеста, он обернулся к Диме и Серёже, облокотился на их плечи и повел эту кучку в противоположную от Антона сторону. — Все, поехали, иначе не успеем занять неприметный столик в випке и вместо того, чтобы тусить, будем автографы весь вечер раздавать. Пацаны его настрой поняли быстро, поэтому подхватили Арса под руки и последовали за ним, шуточно переругиваясь между собой. Антон остался на парковке один. Он ещё немного понаблюдал за удаляющимися спинами, после чего развернулся и двинулся вглубь стоянки. Сумерки опустились на Москву довольно быстро. Антон неспешно шёл в сторону своего автомобиля, параллельно выкуривая сигарету. Весь день держался, не выходил даже на перерывах и наконец дорвался. На небосклоне уже мерцали первые звёзды, а полная Луна чарующе бликовала в лужах на асфальте. Сегодня весь день шёл дождь и только ближе к восьми часам вечера он прекратился. Казалось, что дым от сигареты растворялся где-то на уровне мерцающего полотна, преобразовываясь в новые звёзды. «Шевроле» был припаркован совсем недалеко от входа в ГлавКино, поэтому уже спустя пару минут Шастун завёл мотор. Первые пять минут пути он ещё старался вникнуть в строчки любимой песни Эминема, но, с треском провалив это дело, полностью отключил радио. На смену приятной музыке пришли неприятные думы. Дорога, по которой он ехал, была хорошо освещена, но пуста. «Прямо как в жизни», — хмуро заметил Антон и крепче сжал в руках руль. Огромное количество людей годами пахали, чтобы иметь столько же бабла, сколько у него сейчас было. Многие из них и от человечности отреклись бы, лишь бы им дали шанс на жизнь выше прожиточного минимума. Кто-то костьми ложился, существование себе счастливое зубами выгрызал и зубы эти крошил, ломал, но до конца шёл. Что Антон для всех этих богатств, признания и славы сделал? Ничего. Он сам, один, ничего бы не добился. Движение один не запустил бы, а без него и ничего другого бы не было. И ему мерзко, что лавры все, любовь фанатов в большей мере только ему одному доставались. Статистика сама за себя говорила и не позволяла усомниться. А он так бездарно перегорел. На всю любовь фанатов, на все их искренние эмоции и похвалу ответил им заебанной улыбкой с лаконичным посылом «простите, устал». Ира бесилась из-за этого знатно. На этой почве и поругались, кстати. Она говорила, что он на себе проект тащит, что без него и половины не было бы, что он права не имеет о себе так низко думать. Он о себе и не думал. Он о пацанах думал, которые больше него раза в два делали, а фидбэка почти никакого не получали. Зато вот Шастун, несмотря на самую различную ересь, в которую его пихали, получал дофига и больше. Сами ребята его поощряли во всех начинаниях, победам его радовались как своим и на собственные неудачи болт забивали. Заботились об Антоне, как о младшем брате, а он только капризничать был мастак. Шастун с немым восхищением на невозмутимость старших коллег смотрел и в очередной раз себя корил за то, что спустя рукава добился большего успеха, чем они. Все эти размышления — тьма, которая ему жить спокойно уже больше пяти месяцев не давала, а как избавиться от неё — черт его знает. Магистраль горела сотнями фонарей, а в глазах у Шаста горел только огонь злобы и самобичевания, который ни одним ласковым словом затушить было нельзя. Он не имел права расклеиваться. Он должен был пахать больше, чтобы его похвала была заслуженной. Он хотел признания не за то, что он Антон Шастун — будущий универсальный ведущий ТНТ — а за то, что он руки не опустил и место наверху своё потом и кровью выбил. Чтобы не стыдно было за свою усталость ни перед собой, ни перед другими. Он преодолел многое на пути к тому положению, на котором он был сейчас, но все ещё недостаточно, чтобы чувствовать себя здесь и сейчас комфортно. Только после того, как он выжмет из себя последние соки, он будет знать, что дотянулся, ухватился и удержал мечту о признании и одобрении честно. Антона от мыслей этих вело страшно. Привычный уже тремор подкрался так незаметно, что он обратил на него внимание только тогда, когда машину начало потихоньку кривить вправо. Он весь сосредоточился на попытке удержания контроля как над собой, так и над машиной, что умудрился упустить момент появления на трассе нового участника дорожного движения. Шастун поднял взгляд от дрожащих рук именно в тот момент, когда «BMW mini» проезжал совсем рядом с его «тахо». И тут руки вздрогнули в последний раз. Антон неосознанно резко дёрнул руль влево. Из-за прошедшего накануне дождя, колеса плохо сцеплялись с асфальтом. Машину начало заносить. Несмотря на попытку Шаста удержать рулевое колесо в прямом положении, «шевроле» слишком стремительно приблизился к «BMW» своей левой стороной. Маленькая машина с оглушительным скрежетом впечаталась в водительскую дверь внедорожника, и их обоих снесло с трассы на обочину. Боковое стекло треснуло от удара с автомобилем и окончательно разбилось, когда голова Шастуна под действием инерции врезалась в неё на всей скорости. Последнее, что Антон увидел боковым зрением, прежде чем окончательно отключился, — это далекое звездное небо, частично спрятанное за тучами, и окровавленную девушку, вылезшую из покорёженного белого миника.