Лето в деревне

— Киря, ты представляешь, пришел, за стол сел, и только потом понял, что подарок забыл! — раздалось со двора. Кирилл замер. Дед кричит, значит думает, что он в доме. Но это пока, а сейчас он отойдет от калитки, пройдет немного по двору и все поймет. Мысли заметались в лихорадочном вальсе. Нет, он никак не успеет выскочить из машины, подбежать к двери сарая и закрыть ее, не наделав шуму, прежде, чем дед заметит, что сарай вообще открыт. А если и успеет — толку-то, дед все равно идет к дому, он все равно сейчас поймет, что Кирилл не там и начнет искать. — А я еще думаю, чего Семеныч на меня так странно смотрит, будто ждет чего… Фраза, начатая все тем же дедовским криком, что и предыдущая, постепенно затихала и стала совсем уж тихой, будто дед и не хотел ее договаривать, стоило ему подойти к сараю. — Так-так-так, — протянул дед, заглядывая внутрь. — И что тут у нас? Кирилл понял две вещи, причем почти одновременно. Первая — теперь дергаться действительно бесполезно. Он сидит в машине, на водительском сидении, с ключами в руках, не рассказывать же теперь, что он тут пыль протирал. А второе — дед сердится. У него такое же лицо и те же интонации, какие были раньше, прежде чем он хватал за уши или… Кирилл решил не додумывать. От одного только воспоминания о дедовых воздействиях где-то в груди поднимались одновременно и жалость — к себе, и ненависть — к деду. А уж от осознания, что сейчас будет не лучше… Дед, будто дразнясь, поманил его пальцем, совершенно молча, и Кирилл сглотнул, начал было выбираться из машины, замер, понял, что все равно не знает, блокируются ли в «Ниве» двери, а если и блокируются, то как, вылез наружу. — Я тебя предупреждал, чтобы один ты в гараж не совался? — уточнил дед. Кирилл готов был разрыдаться. Вот зачем он вечно это спрашивает, будто не помнит? Только дразнится, издевается, мучает… — Киря, я у тебя спрашиваю. — Говорил. Кирилл бы что угодно отдал за возможность не произносить это так жалко — с дрожью и обидой. — И ты все равно полез? Кирилл кивнул. Лучше уж молчать, чем так унижаться. Унижений сегодня ему еще хватит. — И далеко собирался уехать? — спросил дед, тут же разрушив все его планы. Кирилл задумался. Выходило, дед про побеги до сих пор не знает, так? Значит и не надо ему ничего рассказывать. — Да так, недалеко, только покататься, — пробубнил он. Лишь бы дед поверил, что дрожь и опущенные глаза — это стыд, а не страх. Дед кивнул. — Ничего, сейчас по лавке покатаешься, — пообещал он. — Идем. Кирилл послушно поплелся за дедом, думая, что это за новое издевательство. Порка и угол уже были, но вот «кататься по лавке»? В голове возникала только одна мысль, и Кириллу она решительно не нравилась. Он вздохнул, отметая размышления подальше. Сейчас все узнает, чего гадать… Дед завел его в дом, жестом указал на вешалку в кухне, и Кирилл каким-то невообразимым образом догадался, повесил на свободный крючок рюкзак. — Сюда иди, — позвал дед, подходя к кладовке. И Кирилл снова послушался, понимая, что иначе просто не может. Что-то подсказывало, что даже если сейчас объявить, что он сдается, наплевать на спор и побег, дед все равно накажет. Кирилл перешел какую-то границу, которую переходить было ну никак нельзя. — Бери лавку и тащи в комнату, — скомандовал дед, показывая на прислоненную к углу гладкую скамейку. — И жди меня, понял? Кирилл кивнул. Перетащил лавку, по указке деда поставил ее в центре комнаты, прямо напротив входа, стал ждать. Дед не спешил. Спокойно прошагал к себе, вышел обратно с каким-то пакетом — Кирилл догадался, что это подарок — и вышел в кухню, бросив: — Можешь начать раздеваться, пока ждешь. Кирилл судорожно сглотнул. Все-таки порка, раз дед требует раздеться. Конечно, он же говорил, что кровать — это на первый раз, а теперь вот — лавка. И что теперь, он пойдет, обломает с ирги еще несколько веток? И ему за это, между прочим, по заднице никто не даст… Кирилл попробовал представить, как дед виновато смотрит на кого-то еще, и как этот кто-то заставляет его лечь и терпеть порку, поморщился. Совсем уже с ума сходит, если такое в голову лезет! Дед не появлялся долго, ужасно долго, а зашел все равно неожиданно — Кирилл не был готов, что это случится прямо сейчас. У деда в руках было три ветки — длиннее, ровнее и толще, чем в прошлый раз, и Кирилл сдался: — Дед, ну пожалуйста, не надо, я больше не полезу в сарай, — заканючил он, наплевав не гордость. Дед покачал головой, заметил: — Я тебя раздеться просил. Приступай. Кирилл зажмурился, сдерживая подбиравшиеся к глазам слезы, отвернулся, стал расстегивать джинсы. — Вот и хорошо, — отметил дед. — На стол одежду положи и укладывайся. Кирилл с трудом пристроился на узкой лавке, думая, что лежать вот так, удерживая себя на месте, уже достаточное наказание, и приготовился терпеть. Ничего, один раз он уже смог это пережить, значит и теперь сможет. А еще он сможет собрать доказательства и пожаловаться родителям, и его спасут! Он пожалел было, что не додумался пристроить телефон с камерой на комоде и заснять весь процесс, выбросил это из головы. Не хватало еще подобное пересматривать. — Приступим, — сказал дед вместе со свистом. От первого же удара Кирилл заверещал. То ли за эти дни задница забыла, как было больно, то ли в это раз и правда оказалось намного больнее, но Кирилл готов был поклясться — это просто невыносимо. А дед тем временем продолжал бить, и Кирилл, чтобы хоть на что-то, хоть сколько-то отвлечься, принялся считать удары про себя. Слезы по лицу заструились на третьем, чуть не упал с лавки он на седьмом, невыносимый свист и пронзительная, раздирающая боль были на каждом. После десятого наступила пауза, и Кирилл почти успел обрадоваться, что это конец. Ну и что, что в прошлый раз было пятнадцать, в прошлый раз и так больно не было. И тут же, вместе с болью и уже какой-то автоматической мыслью «одиннадцать», пришло разочарование. Кирилл рыдал, стучал кулаками и ногами по лавке, пробовал падать с нее и даже просил деда остановиться, но ничего не помогало. После двадцатого удара пауза повторилась, и до Кирилла начало доходить. У деда было три розги, выходит, всего будет тридцать? Осталось немного, так? Нет, еще десять — это очень, очень много. — Пожалуйста, хватит, — снова проревел он. — Пока не хватит, — отозвался дед. Оставшиеся десять Кирилл не досчитал. На двадцать третьем он забылся, зачем-то выкрикнул счет вслух, и тут же устыдился этого, сам не понимая почему. Сопротивляться уже почти не было сил, и он лежал, крича и скуля от боли, и просто ждал конца. Кирилл услышал, как дед отбрасывает прут, и только тогда понял, что это было тридцать. — Мне больно, — зачем-то прохрипел он. — Пожалуйста, я больше не могу. Хватит. — Да вот нет, судя по всему, не хватило, — недовольно отметил дед. — Чтобы лежал и не вставал, ясно? Я скоро. Лежать и не вставать было нетрудно — это было единственное, на что Кирилл сейчас, кажется, был способен. Не думать о том, что значило дедово «не хватило» и куда он пошел, было решительно невозможно. Неужели еще не все? Да нет, быть не может, это же варварство! Нельзя так с детьми, ни с кем нельзя! Лежать и ждать, что же будет дальше, оказалось еще хуже, еще страшнее и мучительнее, чем ждать начала наказания. Кирилл изо всех сил надеялся, чтобы дед все же не был безумным, чтобы не стал. Все надежды Кирилла на благоразумие деда разрушились, когда тот вошел в комнату с новым пучком веток — еще большим, чем был первый. Да их там не меньше десятка! Кирилл, успевший слегка перевести дух, снова разрыдался, понимая — не переживет, дед засечет его до смерти. — Ничего, Кирюш, — раздалось над головой, — лучше уж я тебя посеку, чем ты убьешься по дурости. Кирилл был решительно не согласен. Лучше уж умереть, чем терпеть такое, лучше вообще не чувствовать ничего, чем чувствовать такую боль. А деду было будто бы и наплевать — и на его крики, и на его мольбы, и на слезы. Он продолжал бить, делая все больнее и больнее. Да почему «будто бы», ему и правда плевать! Он вообще не хотел, наверное, чтобы Кирилл приезжал, вот и издевается теперь — Прости! — неожиданно слетело с губ. Кирилл и сам не понял, за что попросил прощения, но по появившейся между ударами паузе понял — так и надо, продолжил: — Прости, мне жаль. Я правда больше никуда не полезу, и слушаться буду. Обещаю. Слова выходили неразборчивыми, путанными, перемежаемыми со всхлипами и рыданиями, но дед, кажется, понял. — Вот теперь — хватит, — объявил он. — Теперь верю. Всего-то сорок семь раз стегануть понадобилось. Может, уже до пятидесяти довести, ради красивой цифры? Кирилл молча растекся по лавке и не ответил. — Ладно, хватит с тебя, — решил дед. — Но учти, еще раз одного в гараже увижу — высеку дважды, а потом солью присыплю, для ума. Понял? — Угу, — выдавил из себя Кирилл, все еще не уверенный, что дед и правда закончил. — Ну и славно, — уже мягче сказал дед, снова опуская ему руку на затылок и трепля волосы. — Я тогда к Семенычу, посижу немного, а то он заждался же, неудобно совсем не явиться, а ты приводи себя в порядок и отдыхай. Дедова рука исчезла с затылка, хлопнула дверь, и Кирилл сполз с нагретой лавки на прохладный пол.