Лето в деревне

Кирилл проснулся, не до конца понимая, что происходит. Вспомнил, застонал, закрыл глаза. Он так и лежал на полу, ровно там, куда вчера сполз с лавки, и это не было удивительным. А вот то, что под головой лежала подушка, а на нем — легкий плед, заменявший одеяло — да. Кирилл злобно сжал кулаки. Больше всего, конечно, он злился на деда — нашелся заботливый, укрыл спящего после того, как сам же его и отлупил чуть ли не до беспамятства… Но ведь не до беспамятства, а значит можно было доползти до кровати, не лежать на полу голым и беззащитным, на радость безумного деда, не давать ему ни малейшего шанса хоть попытаться загладить вину, и вот за это Кирилл ругал себя. На кровати что-то пиликнуло, и Кирилл с удивлением понял — телефон. Но ведь он вчера все вещи оставил на кухне, в рюкзаке, так что телефон делал здесь? Ясно что, дед принес рюкзак, чтобы он на кухне не мешался. А телефон пиликает, потому что разряжен. Кирилл снова открыл глаза, попробовал дотянуться до телефона вот так, лежа, зажмурился и шумно втянул воздух, завалившись на бок, сдался. Вставать оказалось невероятно сложно. Большинство движений сопровождалось болью, все тело ныло и отказывалось подчиняться, а от перспективы, что вот сейчас может зайти дед и снова увидеть его таким, хотелось сгореть от стыда. Кирилл все же поднялся, глянул на так и лежащие на столе штаны, завернулся в плед. Потом оденется. Когда-нибудь. Телефон оказался полностью заряженным, и это казалось совсем абсурдным. Может, он все-таки не сразу отключился вчера, может добрел до телефона, просто не помнит? Кирилл без особой надежды разблокировал мобильник, полез в галерею в надежде, что вчера все-таки сфотографировал следы, не забыл. Фотографий не было, и он вздохнул. Опять вовремя улики не собрал, а сегодня и фотать будет нечего. Снова. Он прислушался, убеждаясь, что деда ни в его комнате, ни на кухне не слышно, вздохнул, сбросил плед на одеяло, настроил камеру и ахнул. Фотографировать было что. Вся задница была розово-бордовой, полосатой, с темными крапинками, неприлично яркой по сравнению с ногами и спиной. Кирилл отошел от шока, попробовал сфотографировать это, стараясь не думать о том, какой задница была вчера. А дед все это видел и продолжал лупить? Да как можно быть таким? Фотографии выходили кривыми, размытыми, совершенно не такими, какие можно было бы представить родителям в качестве доказательств. Кирилл попробовал слегка оттянуть ягодицу ближе к камере, чтобы она лучше попала в кадр, ухватился пальцами за кожу и тут же вскрикнул. Ну и ладно, на тех фотографиях, которые у него вышли, все равно видно, что его били, ну и хватит. Родителям точно должно хватить. Он снова глянул на штаны, вздохнул. Даже если удастся сослаться на болезнь и весь день провести в кровати — одеться придется. Не хватало еще, чтобы дед видел плоды своей тирании и наслаждался ими. От трусов Кирилл отказался сразу, даже не пытаясь их надевать, а вот шорты натянул, чувствуя, как противно, а что еще хуже — больно, они трутся о задницу. Ну и ладно, подумаешь. Зато теперь доказательства есть, можно уехать! Кирилл снова схватился за телефон, только теперь замечая время. Начало шестого! С другой стороны, а чего он хотел, если заснул сразу, как дед ушел? Во сколько это было, сколько он проспал? Вспомнить не получилось, да Кирилл и не пытался. Важно было другое — надо было позвонить родителям. Лучше — папе, он и так деда терпеть не может, быстрее поверит, чем вечно пытающаяся всех помирить мама. Кирилл стал считать. Папа же уезжал на восток, значит у него времени больше, чем здесь, так? На час или на два? Или вообще на три? Впрочем, неважно, все равно, даже если у него только шесть утра, спать он уже не должен. А если и спит — проснется, сын важнее. Кирилл уверенно нажал на иконку с папиной фотографией, почти молясь, чтобы единственная полосочка связи не пропала. Пусть только даст все рассказать, а потом может хоть навсегда исчезнуть, будет уже плевать! — Да, Кирилл? — раздалось в трубке. Кирилл чуть не подпрыгнул от радости. — Да, пап, это я! Пап, ты должен мне поверить, ты не представляешь… — Кирилл, ты чего деда доводишь? — прервал его папа. Кирилл опешил. — Я довожу? Пап, да я вообще ничего, он же псих! Ты же не знаешь, он вчера избил меня! — Не избил, а выпорол, — поправил папа, будто разница и правда была. — Он говорил. — Ты знаешь? Да быть не может, чтобы папа все знал. Почему он тогда еще не здесь, почему не говорит, что скоро будет? — Конечно. Дед почти каждый день звонит и рассказывает, как ты. Кириллу вдруг захотелось плакать. Да как так? Это же папа, он должен быть на его стороне! — Но пап, мне же больно… Ты не представляешь, как моя задница выглядит, она же вся… — Представляю, Кирилл. И знаю, что больно. — И когда ты меня заберешь? — Как вахта закончится, если мама раньше не приедет. Кирилл не поверил. — Но пап, он же бьет меня… Ты должен меня забрать! — Не бьет, а наказывает, — философски заметил папа. — А разница? Он же лупит, и издевается, и вообще… — Кирилл! — папа тяжело вздохнул, помолчал, видимо подбирая слова, только потом заговорил: — Я знаю, с дедом сложно, и он далеко не всегда прав, но… Короче, если бы ты мою машину решил угнать, я бы тебя тоже отлупил, вот. Ты хоть понимаешь, что мог убиться? Что-то противно щекотнуло нос. Кирилл провел по нему пальцами, понял, что это слеза, на всякий случай отвернулся от дедовой двери. — Но пап… — Кирилл, мне жаль, но дед прав. Так что извинись и помирись. Все, мне собираться пора, смена скоро, потом еще позвоню. Люблю тебя. Папин голос сменился тишиной. Ответное «я тебя тоже» Кирилл так и не сказал.