Лето в деревне

Ремень хлопнул снова, заставляя поморщиться, но не выбивая даже писка, и Кирилл внутренне сжался, готовясь, что вот следующий удар точно окажется больнее. Не оказался. За этим ударом приземлился следующий, а потом еще с десяток — все неприятные, чуть обжигающие, но терпимые, не злые. — Постарайся теперь осторожнее, Кирюш, — попросил дед. — Не могу же я каждый раз… Кирилл осторожно оторвал голову от подушки, повернулся и недоверчиво глянул на деда, проверяя, что это не просто фраза, это и правда конец. Дед, сосредоточенно сворачивавший ремень в улитку, заметил это, уточнил: — Живой, Кирюш? — Было бы глупо убивать меня за что, что я сам чуть не убился, — проворчал Кирилл. Дед усмехнулся, и Кирилл хотел уже было обидеться на деда еще и за то, что он смеется над его обидой, не смог. Дед же это просто как шутку воспринял, вот и повеселился. Кирилл задумался, а действительно ли сказал это обиженно. Кажется, он и не хотел показать деду, как он не прав, что выпорол, не хотел его зацепить. Просто ляпнул, не думая. Дед зашел к себе, снова вернулся — уже без ремня — и вышел в кухню. А может и вовсе из дома — Кирилл не прислушался, не определил. Он высунул из-под подушки руки, осторожно протянул их к заду, ощупал его. Чувствуется, конечно, что что-то не так, но точно не так плохо, как было после розог или крапивы. Он осторожно подтянул штаны с плавками, которые так и висели на ногах, даже не зашипел, попробовал сесть на кровати. Сидеть тоже получилось, и это оказалось совсем непривычным. Сразу после порки сидеть, да еще и почти спокойно, не морщась? Кирилл заметил выбившуюся из покрывала нитку, стал теребить ее, думая. А что сегодня вообще было привычным? Ремень — впервые, причем дед его сам припер, даже просить обойтись без розог не пришлось. И задница не так уж и ужасно болит, и этой жуткой усталости нет, которая всегда после наказаний наваливалась. Да что уж там, даже перед поркой не было ни ругани, ни даже страха — он спокойно, хоть и обреченно, зашел за дедом в дом, послушно плюхнулся на кровать и приготовился терпеть. Может, в этом и дело, что Кирилл не спорил? Дед не разозлился, вот и прошло все мирно. Кирилл помотал головой. Тут что-то другое, что-то почти неуловимое. Будто все так и должно было произойти. Он посмотрел на пустую комнату, на лежащий на соседней кровати рюкзак. Ну вот, снова непривычное — прятаться и закрываться не хотелось. Не хотелось реветь в подушку, жалеть себя, снова и снова переключать игры в телефоне, надеясь, что хоть одна отвлечет его. Хотя это, пожалуй, было объяснимо — просто не так уж и плохо в этот раз, вот и все. Кирилл поднялся с кровати, замер, все-таки двинулся к кухне. Если дед спросит, можно сказать, что обедать вышел — сейчас как раз время же. Дед не спросил. Он топтался на своем пятачке между шкафчиками и плиткой, что-то помешивая в кастрюле, обернулся на звук, сказал: — Садись, Кирилл, сейчас будем есть. Как раз дотушиться успело. Кирилл кивнул, смело уселся за стол, тут же осознавая всю разницу между мягкой кроватью и табуреткой, не сдержался, шумно втянул воздух. Дед почему-то посерьезнел, пообещал: — Ничего, Киря, скоро пройдет. И это тоже было непривычным. Раньше дед делал вид, что ничего и не было, а теперь? Кирилл понял, что совсем запутался, на всякий случай кивнул, чтобы не оставлять реплику деда совсем уж без реакции, упер подбородок в ладони. — Слушай, Кирилл, — позвал дед, раскладывая по тарелкам еду, — я понимаю, что не лучший момент, но… Мне это. Я в город завтра собрался, вот и подумал. Заодно если тебе надо что — найдем. Но ты если вдруг не хочешь, можешь здесь остаться, я пойму. Кирилл задумался. Снова все выглядело странным, подозрительным. Как с мопедом — то ли подвох, то ли случайность, то ли что. Но это было привычно странным в отличие от всего остального. Почти успокаивающе странным. Все-таки дед безумный, вот и творит сам не понимая что. — Поеду, — решил Кирилл.