Дживс и врачебные тайны

Я привык считать что я, от пят до самых корней волос, англичанин чистых кровей. А такие люди как я, чистокровные англичане, никогда не пропускают пятичасовой чай, не взирая ни на какие обстоятельства. Однако, вспоминая историю, которая со мной приключилась, я проклинаю эту черту английской аристократии. Что мне стоило в тот злополучный день отказаться от чая в пользу потрепанного томика старого доброго Конан Дойля? Эта дурацкая английская черта распивать чаи по поводу и без, вот что. Ну ладно, не будем бежать впереди паровоза, я расскажу обо всем по порядку. Видите ли, выражение “бежать вперед паровоза” я употребил здесь не просто так. Ведь начинается эта история с покупки Дживсом двух билетов на вечерний поезд Лондон-Глазго первым классом. У вас, конечно, возникнет вопрос, для чего Дживсу понадобились два билета на поезд в Глазго. А я отвечу, что купил он их, потому что я его об этом попросил. Видите ли, в то утро мне позвонила моя досточтимая тетя Агата, она же Миссис Грегсон, она же Леди Уорплсдон, она же гроза и проклятье всего живого на земле. Та самая моя тетя, что ест на завтрак жареные гвозди и закусывает грудными младенцами. В общем, упомянутая старушка позвонила мне, и сообщила, что собирается нанести визит. Я сразу почуял неладное, потому как визиты тети Агаты никогда ничего хорошего не предвещают. Ну мы с Дживсом и решили, точнее Дживс решил, а я послушался, что лучшим, что можно было предпринять в данной ситуации, это бежать из Лондона, и чем скорее, тем лучше. Я решил не откладывать это дело и велел Дживсу купить билеты на поезд, который отъезжает как можно раньше, и увезет нас как можно дальше от тети Агаты. Им оказался экспресс с незамысловатым маршрутом, начинающимся в Лондоне, и заканчивающимся, как обозначено выше, в Глазго. В общем, отчаливая с вокзала Кингс-Кросс, я пребывал в наилучшем расположении духа. Я чувствовал моральное превосходство над тетей Агатой, которую мне удалось так легко обставить. Дживс, сидевший рядом, также был настроен оптимистично. Единственной тучкой, омрачавшей синий небосвод моего будущего, был предстоящий путь в семь часов и девятнадцать минут длинной. Я никогда не любил долгие путешествия на поездах, сам не знаю, почему, и обычно старался их всячески избегать. Но в тот раз альтернатива была куда страшнее. Я, собственно, был рад провести несколько неприятных часов в качающейся конструкции, именуемой поездом, при условии, что эта конструкция будет на всех парах уносить меня подальше от моей тетушки. Помню, тогда я еще обрадовался, что в поезде был вагон-ресторан, в котором я тогда на свое несчастье и оказался. Мы с Дживсом пили чай, и наслаждались обществом друг друга, не замечая надвигающейся на нас беды. За окном поезда проносился сельский пейзаж, а на небе солнце впервые за неделю решило почтить рабов божьих своим присутствием. Прекрасная погода и живописные виды словно вторили моему беззаботному настроению. Денек выдался чудесным, и я решил поделиться своими соображениями с Дживсом. — Чудесный сегодня денек, Дживс, — я с наслаждением отпил из кружки горячий чай. — Вы абсолютно правы, сэр. Сегодня выдалась на редкость восхитительная погода. Дживс, с присущим ему одному изяществом, тоже сделал глоток изумительного Эрл Грея. Вечерние солнечные лучи падали на его благородный профиль, притягивая мой взгляд. Будь я поэтом, выразился бы как-нибудь так, а то и позаковыристее, но я не поэт, потому скажу лишь, что я невольно залюбовался своим преданным камердинером. Тут стоит на минутку остановиться и прояснить некоторые вещи. Но перед этим, дорогие читатели, позвольте задать вам вопрос: вы когда-нибудь задумывались о любви? Я вот в последнее время задумываюсь все чаще, и пришел к выводу, что обручение со всякими сомнительными личностями, такими как Мадлен Бассет, или, скажем, Флоренс Крей, не дало мне ни малейшего представления о том, что такое любовь. Казалось бы, я должен уже поднатореть в этих делах, ведь я был обручен больше раз, чем у вас пальцев, и должен уметь определять в себе первые ростки симпатии, и искоренять их, едва заметив, чтобы ненароком не добавить экземпляр в свою коллекцию обручения с сомнительными личностями. Но увы, дорогие читатели, я умудрился проморгать момент, когда по уши влип в некую субстанцию, ужасно напоминающую суп. Ваш покорный Бертрам Вустер проснулся однажды утром, и вдруг осознал, что он влюблен в Как-бишь-его Дживса. Нет, вы не подумайте, ни о каких грехах и извращениях речи не идет. Просто-напросто, я уже довольно продолжительное время ловлю себя на мысли, что пропаду без Дживса. Он идеален во всех смыслах, и посмотрел бы я на вас, окажись он вашим камердинером, вас бы тоже наверняка начали посещать недостойного рода мысли. Этот исключительный человек, сидящий сейчас напротив меня и преспокойно пьющий себе чай, заслуживает моего расположения как никто другой. Выручивший меня из стольких передряг, что и не сосчитать, ему положено звание героя, однако же этот достойнейший человек предпочитает оставаться простым камердинером. Я восхищался им с момента нашего знакомства, но лишь недавно с удивлением обнаружил, что это чувство, при виде Дживса заставляющее насекомых в моем животе отплясывать квардебалет, вовсе не дружеского характера. Многие, знаете ли, сбежали бы, едва осознав, что Бертрам Вустер является магнитом для всякого рода неприятностей. Но только не Дживс. Феодальная верность, или еще какая сила, движущая им, вот уже четыре года как не позволяет ему покинуть пост моего камердинера, хотя представьте себе, насколько проще была бы его жизнь, не окажись в ней меня. И эта мысль ведет меня к следующему умозаключению: Дживс тоже явно что-то ко мне чувствует. Я не берусь судить наверняка, но последние шесть месяцев я с нарастающей периодичностью стал замечать на себе этот взгляд. Знаете, будто на вас голодными, и в тоже время полными обожания глазами смотрит эдакий бостон-терьер, и думает, стоит ли набрасываться на вас, чтобы любовно укусить за лодыжку, или поступить как более пристойная собака и ограничиться лишь этим взглядом, от которого у хозяина кровь застынет в жилах. Однако Дживс, в отличие от упомянутой собаки, никаких душевных метаний не испытывал. Он ни за какие коврижки не позволил бы себе неподобающего поведения в моем отношении, как бы мне самому этого не хотелось. Понимаете, Дживс ужасно упрям. Если он уж решил поступать так, а не иначе, то ничто не сможет его переубедить, он так и останется стоять на своём, точно Валаамов осел. Следуя своим дурацким феодальным принципам, он никогда не позволит себе лишних вольностей. Поэтому все, чего можно было ждать от Дживса - лишь этот тоскливый взгляд, случайно пойманный мной в отражении зеркала. Теперь, когда я в красках обрисовал вам всю ситуацию, вам не составит труда догадаться, в чем тут дело. Я испытываю некий душевный трепет при виде Дживса, и готов поставить пятерку, что Дживс тоже испытывает ко мне нечто похожего рода. В последнее время мне в голову все чаще приходит мысль, что это нельзя оставлять как есть. Я бы уже давно объяснился с ним, но вот одна загвоздка. Я нахожусь в положении кошки из пословицы, которая хотела съесть рыбку, но боялась намочить лапки. Выражаясь иначе, ваш Вустер, чей предок прошел войну, самую малость трусит. Да и как завести разговор на эту тему с Дживсом? Я попробовал однажды, а он свел всю беседу на какого-то поэта. Я был обижен подобным обращением, и сказал Дживсу, что его поэт самый настоящий осел, на что тот почтительно ответил, что непременно передаст ему это при случае, и на этом разговор закончился. Вот мы и вынуждены уже пол года как сохранять мучительный для нас обоих статус quo. Представьте себе картину: двое привлекательных в глазах друг друга мужчин сидят за одним столом друг напротив друга, в вагоне-ресторане и пьют себе преспокойно свой заслуженный пятичасовой чай, как вдруг с другого конца вагона раздаётся хриплый кашель. — Точно кошка подавилась, — прокомментировал я столь неприятный моему уху звук. — Acu rem tetigisti*, сэр. Хотя я не осмелился бы употребить столь грубое сравнение, оно на удивление точно передает суть. Я как ни в чем не бывало продолжил пить чай, хотя должен признать, через какое-то время никак не прекращающийся кашель начал действовать мне на нервы. Должен признать, когда эти предсмертные хрипы вороны оборвались на высокой ноте, я вздохнул с облегчением. Однако, к моему величайшему удивлению, пол вагона вдруг повскакивали со своих мест. Начался гул, из которого мне удалось выловить отдельные фразы вроде «как же так», или «какая трагедия». Я не выдержал. — Дживс, ты не мог бы глянуть, что там такое происходит? — Конечно, сэр. Едва мой верный слуга поднялся с места, как в вагон явился управляющий, приказавший всем пассажирам сесть на свои места и не поднимать панику, и Дживсу ничего не оставалось, как сесть на место. Вскоре после выступления управляющего поезда, в середину вагона вышел высокий, небывалой красоты джентльмен с изящной тростью и стетоскопом наперевес, из чего я заключил, что это врач. Вот только обычно врачи, это старые, сгорбленные под тяжестью прожитых лет старики, лысые, словно коленка и ворчливые, словно индюки. Этот врач был молодой, красивый и пышущий здоровьем гражданин. Встретив такого на улице, вы бы наверняка подумали: "А, вот идет актер, наверняка какая-нибудь голливудская звезда кинофильмов". Когда этот Аполлон медицинских кругов заговорил, мне показалось, что женская половина вагона затрепетала, как осиновые листья. — Дамы и господа, прошу минутку вашего внимания. Меня зовут Доктор Стриклэнд, и я лечащий врач бедной Миссис Джонсон. Я боюсь, с моей пациенткой произошел несчастный случай, — в этот момент по вагону вновь пронесся гул. Доктор Стриклэнд, который ввиду своего непрофессионального вида не вызывал у меня уважения, невозмутимо продолжал, — моя пациентка подавилась косточкой апельсина. Я сделал все, что в моих силах, но боюсь, не сумел помочь ей, — кто-то выкрикнул: «какой же Вы тогда врач?», и это высказывание подхватили несколько других голосов, но все они остались без внимания, — к моему глубочайшему сожалению, она скончалась. Вне всяких сомнений, это ужасная трагедия для семьи Миссис Джонсон, в том числе и для ее племянницы, находящейся сейчас в этом поезде, но смерть бедной женщины была естественной. И вагон-ресторан погрузился в хаос. Упомянутая племянница заплакала навзрыд, и принялась изо всех сил причитать, что мол как же так, она так любила свою тетушку, это такой удар для нее, и все такое прочее. — Ну и ну, Дживс, — произнёс я, стараясь перекричать вызванный словами доктора балаган. Признаюсь, мне стало стыдно за мои мысли о давящейся кошке и умирающей вороне, но виду я не подал, — как вам это нравится? — Случай, несомненно, необычный, сэр. Но как и сказал Доктор Стриклэнд, смерть вполне естественная. Как это не прискорбно, такое может произойти с каждым. На ум мне тут же пришло “Убийство в Восточном Экспрессе” горячо любимой мною Агаты Кристи. Также я вдруг вспомнил о собрании сочинений о Шерлоке Холмсе, лежавшем на столике в моем купе, и во мне проснулся азарт. — Ну, Дживс, а предположим, что бедную старушку все-таки кто-нибудь убил. Как ты думаешь, кто бы это мог быть? — Право же, сэр… — Не занудствуй, Дживс, подыграй мне. Я вот поставил бы все деньги на упомянутую доктором племянницу. — Могу я узнать, почему Вы решили, что убийцей оказалась бы именно племянница, сэр? — на мое удивление спросил Дживс. Я-то думал из него слова придётся щипцами вынимать, а он и вправду решил подыграть в затеянной мной игре. — Все очень просто, — начал я, напрягая все свои вустеровские извилины, — Главное в составе преступления – мотив. Нет мотива нет и убийства, я так считаю. А у племянницы этот мотив как раз-таки был. Ты успел рассмотреть старушку, Дживс? Я вот бросил на нее лишь мимолетный взгляд, и она тут же произвела на меня впечатление богатой женщины. А ее племянница, наоборот, носит простое платье, и я, кажется, не заметил на ней дорогой бижутерии. Выходит, мотив прост - деньги. Она захотела приблизить получение завещания, вот и подсыпала какой-нибудь сильнодействующий яд в десерт любимой тетушки. Презренный металл, Дживс, толкает людей творить ужасные вещи, — философски заключил я. Дживс выслушивал меня внимательно, даже кивал головой в некоторых местах. Два волоска на его левой брови заметно дрогнули, что служило верным индикатором того, что Дживс удивлен. Не знай я его лучше, сказал бы, что он находился под впечатлением от моих выводов. — В самом деле, сэр? Я еле удержался от разочарованного стона, и хотел уже было высказаться на тему пристрастия Дживса вставлять к месту и не к месту это свое излюбленное «в самом деле сэр», но тут, второй раз за разговор, Дживс меня удивил. — Если позволите, сэр, я бы хотел внести корректировки в вашу теорию. Вы абсолютно правильно заключили, что у девушки присутствует довольно сильная мотивация. Миссис Джонсон, если судить по ее одежде и украшениям, была богата, и если ее племянница каким-то образом узнала, что ее тетушка вписала ее в свое завещание, то это могло послужить отправной точкой в ее намерениях. — О чем и речь, Дживс. Тут все ясно как белый день, и вызови мы сейчас милейших констеблей в синих мундирах, ей бы ни за что не отвертеться. — Действительно, сэр. Будь это дело передано полиции, она, несомненно, стала бы главной подозреваемой. Но Вы, к сожалению, не учли некоторых факторов. — Это каких же? — Психология индивидуума, сэр, подсказывает мне, что эта юная мисс не могла убить свою тетушку. Видите ли, чтобы совершить умышленное убийство, необходимо в первую очередь иметь определенный склад ума, и обладать большой решительностью. Эта юная мисс не производит на меня впечатление девушки, которая способна на убийство, сэр, - мы с Дживсом обернулись на рыдающую в углу особу, которая как раз в этот момент решила трубно высморкаться. Мне даже стало ее немного жаль, но этого было недостаточно, чтобы заставить Вустера отступиться от своих слов, - Если Вы заметили, как она обращалась со своей родственницей во время чаепития, то согласились бы, что юная леди не только любила свою тётушку, но и не помышляла ни о каком преступлении. Возможно, она смогла бы совершить убийство, но для этого потребовался бы гораздо более сильный мотив, чем, как Вы выразились, презренный металл. — Хочешь сказать, что она малахольная девица, эдакая Мадлен Бассет, и мухи не обидит, потому что ей это попросту и в голову не придет? — Совершенно верно, сэр. — Но тогда кто же, дорогой Холмс, убил нашу бедную престарелую жертву, если не эта кисейная барышня? — спросил я, улыбнувшись. К моему удивлению, в глазах Дживса заплясали огоньки веселья, а на щеках появился едва различимый румянец. Его лицо приняло выражение, которое я сотни раз видел на лицах самых респектабельных джентльменов. Если вы когда-нибудь наблюдали за публикой во время скачек в Дерби, то наверняка поймете, о чем я толкую. — Дело в том, мой дорогой Уотсон, сэр, что на роль убийцы в этом вагоне больше всего подходит именно врач. Он имел все средства к исполнению преступления. Любой доктор знает с десяток способов, как убить человека и при этом оставаться незамеченным. А звание врача дает ему приемущественную возможность сказать людям все, что угодно, без опасности быть разоблаченным. — Но не любой доктор станет пользоваться этим знанием, — вставил я. — Вы правы, сэр, не любой. Но я почти уверен, что если покопаться в биографии нашего конкретного доктора, мы сможем найти нечто, похожее на мотив преступления. На эту мысль меня натолкнуло то, что Доктор Стриклэнд представился как личный лечащий врач покойной Миссис Джонсон. Мне известно, сэр, что прислуга часто таит в себе обиды на своих господ. Личные врачи от этого не застрахованы. Дама могла оказаться своевольной, грубой, и плохо обращаться с этим джентльменом, и он в какой-то момент мог сорваться. — Но неужели этого было бы достаточно? — у меня пораженно отвисла челюсть. — Это зависит от многих факторов. Но я всего лишь спекулирую, сэр. Не забывайте, на самом деле Миссис Джонсон подавилась апельсиновым зернышком, и обвинять кого-то, основываясь на моей гипотезе было бы глупо. Я задумался. В словах Дживса действительно было, простите, зерно истины. — Полагаю, ты прав, Дживс. И все-таки, если говорить в реалиях нашей маленькой забавы, я никак не могу принять твою теорию о том, что убийца это врач. Тебя послушать, так каждая страждущая душа только и ждет, как бы отомстить своему нанимателю. Меня позабавила мысль, что Дживс тоже может вынашивать коварный план в отношении меня. — Отнюдь, сэр. Не каждый, — Дживса тоже, кажется, позабавила та же самая мысль. Он улыбнулся, на сколько способна улыбаться надутая лягушка. — Значит, мне можно не беспокоиться, — я как можно более нарочито разыграл вздох облегчения. — Да, сэр. Уверяю Вас, что ни при каких обстоятельствах не стану затевать против Вас подобных злодеяний. В ответ я с благодарностью отсалютовал Дживсу чашкой чая. — Благодарю, Дживс. Приятно знать, что я могу на тебя положиться. А то знаешь, в детективах дворецкие и камердинеры обычно только тем и занимаются, что средь бела дня кого-нибудь, да режут. Их хлебом не корми, дай убить парочку юных лордов на досуге. Но ты, Дживс, конечно не из таких. — Благодарю Вас, сэр. — Но вернемся все-таки к нашим баранам. Я поразмыслил над твоими доводами и пришел к выводу, что ты меня не убедил. Я по прежнему остаюсь при своем мнении. Да что там, я бы поставил пять шиллингов на то, что убийца этой вредной тетки – ее собственная… Мне не удалось закончить свою мысль, потому как в это мгновение у меня над правым ухом что-то издало пронзительный визг. Моим ушам сегодня явно не видать покоя. Я поморщился от неприятных ощущений и повернулся к источнику моих страданий, а им оказалась никто иная как та самая племянница ныне покойной Мадам Джонсон. В последствии, когда это уже не имело никакого значения, я узнал, что эту ужасную молодую особу звали Мисс Тереза Смит. Но поскольку тогда я этого не знал, здесь и далее, чтобы не возникло путанницы с именами, будем звать ее просто: Племянница, Юная Особа, Валаамова Ослица или Мегера. — Салют-салют! — вежливо поздоровался я, надеясь разрядить обстановку. Девица явно была на взводе, поскольку мое дружеское приветствие она грубо проигнорировала, поэтому я без обиняков перешел к интересующему меня вопросу, — Могу я узнать, почему Вы визжали у меня над ухом? — Вы! — в гневе воскликнула девица, обращаясь при этом явно ко мне, — Да как Вы смеете!? Я, признаться, опешил. Если вы ознакомлены с моими прошлыми мемуарами, то наверняка знаете, что при общении с представительницами женского пола у меня всегда язык к небу присыхает. Как вышло и в этом случае. Я бы, может спросил у нее, чего такого я смею, если бы у меня не пропал дар речи. А недовольная племянница так скоропостижно двинувшей коней Миссис Джонсон тем временем продолжала, не обращая ни малейшего внимания на тактичное покашливание Дживса, который, видимо, собирался высказаться по этому поводу, но ему не предоставили возможности этого сделать. — Как вам не стыдно, джентльмены!? Вести такие хамские разговоры за столом… Это немыслимо! — Если мне будет позволено, мисс… — попытался было урезонить молодую барышню Дживс, но беднягу на месте заткнули за пояс одним особенно острым взглядом. Мой камердинер не из тех, кого можно вот так просто прервать. Но каким-то непостижимым образом, ей это удалось. — Для вас это только игра? Вы говорите о человеческих жизнях, господа, — кажется в этот момент она пустила слезу, — Еще никогда мне не приходилось видеть более равнодушных людей! Знаете, я пожалуй, избавлю вас от причитаний этой молодой особы. Уверен, будь вы там, рядом со мной, вы бы меня отблагодарили за то, что я не стал пересказывать всех эпитетов, которыми называла нас эта девушка. В общем, если верить ее словам, то мы с Дживсом самые бесчувственные на свете враги рода человеческого, жизни недостойные. Благо, до ее ушей, кажется, дошла только завершающая часть нашего разговора, и она не подозревала, что я хотел повесить на нее убийство собственной тетушки. На наше с Дживсом счастье, весь вагон был слишком занят расспросами доктора, чтобы обращать какое-либо внимание на голосящую племянницу покойной. Поэтому, получив нагоняй от нее, нам все же удалось остаться чистыми в глазах остального общества. И все же, мы с Дживсом вынуждены были покинуть вагон-ресторан, так и не допив чай, поэтому в купе я возвращался в подавленном настроении.