Дживс и врачебные тайны

Чем хороши поезда, так это тем, что они не обязывают тебя переодеваться к обеду, ведь если бы такая необходимость присутствовала, я бы точно опоздал. В остальном же, обед со Стриклендом прошел без сучка и задоринки. Не поверите, он сам пригласил меня за стол, едва я вошел в вагон-ресторан. Доктор Стрикленд оказался довольно дружелюбным малым, все время шутил и не замолкал на протяжении всего обеда. Меня же не покидала мысль, что от моего успеха зависит, не загремит ли мой дорогой камердинер в кутузку, поэтому я разливался соловьем, занимая целителя беседой. Но как бы я не старался, я все равно не смог выложиться на полную. Мое красноречие и личное обаяние было заторможено моими мыслями. Я не мог перестать думать о Дживсе. Дело даже не в том, что у меня все еще дрожали колени в результате оговоренных выше событий. Нет, меня волновало другое. Мой разум был охвачен лишь одной мыслью: «что дальше?» Может, мне не стоило так просто отпускать Дживса? Сейчас наше с ним шаткое положение находится в такой точке, что нам ничего не мешает вернуться к нашему старому доброму статусу quo, о котором я говорил в самом начале этой хроники. Дживсу ничего не стоит замять этот случай и не упоминать о нем никогда, а мне ничего не стоит струсить и наложить на свои уста печать молчания. Но все не должно заканчиваться вот так. О, нет, я больше ни за что не отпущу Дживса от себя. Как только эта нудная история закончится, я обязательно поговорю с ним с глазу на глаз, как джентльмен с джентльменом. И пусть только попробует отвертеться. С не меньшей интенсивностью меня грызла мысль, что я делю трапезу с душегубом. Конечно, у меня еще не было никаких улик против него, но чем дольше я сидел с ним за одним столом и ел одни блюда, тем сильнее во мне возрастала уверенность, что это предположение небезосновательно. Видите ли, в моменты сомнения, суждения Дживса были мне опорой, а опорой Дживса была вездесущая психология индивидуума. Уж не знаю, на что там опирается старушка-психология, но могу с уверенностью сообщить вам, что когда дело касается психологии индивидуума, она не может ошибаться. За обедом я постарался применить метод наблюдения Шерлока Холмса и с помощью собственной наблюдательности выявить, прав ли Дживс в своих суждениях. Поначалу эти наблюдения не давали видимых результатов. Стрикленд, как я уже упоминал, обладал неписаной красотой. Вы могли подумать, что все молодые незамужние девицы липли бы к врачу, как банный лист, и оказались бы правы. Оно и понятно, ведь Стрикленд со своей неотразимой улыбкой мог сразить наповал кого угодно. Он беззаботно общался с каждой девушкой, которая почтила его своим вниманием и не единой мышцей своего тела не показывал, что его охватывает волнение виновного человека. Вот тут-то меня и осенило. Теперь, дорогие читатели, я попрошу внимательно следить за моими рассуждениями. Как я и сказал, стоило нам сесть за стол, как Стрикленда со всех сторон облепили незамужние девицы. Любой добропорядочный джентльмен на его месте со всей способной вежливостью и учтивостью отвечал на оказанные ему знаки внимания. Так поступал и Стрикленд. А вот что добропорядочному джентльмену делать категорически воспрещается, так это буравить взглядом ту единственную девицу, которая упомянутые знаки внимания ему не оказывала. Этой девицей, по величайшему совпадению оказалась моя новая знакомая: племянница отдавшей концы старухи. Доктор Стрикленд, разговаривая со своими собеседницами, не отводил глаз от Племянницы. Кажется, это называется многозадачность, но я на всякий случай уточню у Дживса. В общем, это было настолько очевидно, что даже не приученный замечать подобные вещи вустеровский глаз заметил сие странное обстоятельство. Я напряг все свои извилины, и после тщательного сопоставления фактов пришел к заключению, что так смотреть на человека можно лишь при том условии, что ты в него влюблен. Вот вам и мотив! Стрикленд влюбился, хотя непонятно за что, в эту маленькую язву и убил старуху, которая препятствовала их браку. Когда мне в голову пришла эта мысль, я содрогнулся. И чтобы избежать прочих телодвижений подобного рода, мне пришлось напомнить себе, что это лишь… как же это называется… готов поспорить, что слово, которое я ищу, начинается на Т, но я не уверен. В общем, у меня на руках не было необходимых фактов, чтобы обвинять в чем-то этого честного с виду человека. И все-таки, согласитесь, что это странно. Если бы он испытывал к Миссис Джонсон хоть какие-то теплые чувства, он не щеголял бы сейчас своей улыбкой во все тридцать два, или сколько их там у него, зуба. Но этого недостаточно, чтобы убедить судью в его виновности. И несмотря на мою теплую привязанность к Дживсу, я все еще не верил в его затею с доказательствами. В какой-то момент нашей милейшей трапезы с потенциальным убийцей, мои глубокие размышления были прерваны звучным, словно звон сотни серебряных бубенчиков, голосом. Тем же самым, что не так давно отчитал меня с Дживсом в этом самом вагоне-ресторане. — Доктор Стрикленд, прошу меня простить, — тихо, прямо как трепетная лань, или какая-нибудь другая пугливая лесная зверушка, заговорила она, — мне что-то нездоровится. Я, наверное, вернусь в свое купе, если Вы позволите. — Конечно, конечно, Вы, должно быть, устали, после всего, через что Вам пришлось пройти. Я не смею Вас задерживать. — Ах! — драматично, прямо как в театре, воскликнула она. Для полноты картины не хватало только того, чтобы она приложила ладонь ко лбу и возвела очи горе к небу, — Но там остались вещи моей дорогой тетушки! Доктор Стрикленд, я не смогу вернуться в свое купе, там так много будет напоминать мне об утрате! Правда, кроме шуток, эту дамочку будто со сцены сняли. Должно быть, она очень любит театр, раз разговаривает таким образом. Но моего нового приятеля Стрикленда, если подозреваемого в убийстве врача можно назвать приятелем, подобное изъяснение нисколько не покоробило, что в очередной раз доказало, насколько слепа порой бывает любовь. — Вы абсолютно правы. В таком случае я могу лишь отдать свое собственное купе в Ваше личное пользование. Позвольте Вас проводить. — О, Доктор Стрикленд, Вы так добры! Дживс!!! Если они сейчас войдут в купе и найдут там моего камердинера, шарящего во врачебном портфеле, не миновать моему дорогому другу каторги. Его надо было спасать, и срочно. — Ну что Вы, Стрикленд, нет нужды обременять себя этим благим делом. Я сам провожу леди в Ваше купе. Под номером 17D, не так ли? — Да, но Вустер, старина, я вовсе не возражаю. Я немного поморщился от этого «старина», но отступать было нельзя. — Нет-нет, я настаиваю. Вам, как главе стола, категорически нельзя от него отходить. Мы еще немного по препирались в таком духе, и в конце концов, не устояв под моим твердым напором и железной волей Бертрама, он сдался. Довольный победой, я вместе с Племянницей, чья компания, признаться, меня вовсе не радовала, отправился по направлению к купе, в котором находился Дживс. Я знал, что он все еще там, потому что прежде чем окончательно отпустить его на эту опасную миссию, я догнал его в коридоре и взял с него слово, что как только он закончит рыться во врачебных пожитках, он незамедлительно вернется в вагон-ресторан и под каким-нибудь предлогом вытащит меня оттуда. Раз этого не произошло, я мог лишь заключить, что он все еще там, тщательно штудирует купе в поисках улик. Итак, мне удалось взять юную особу под свою опеку. Дело оставалось за малым: увлечь ее разговором настолько, что она забудет переставлять ноги и остановится на полпути к цели. Но это оказалось не так просто, и я осознал это, едва мы вошли в узкие пространства коридора. Места там было достаточно лишь на одного человека, и вы будете вынуждены согласиться, что вести беседу, следуя при этом шеренгой за собеседником, весьма затруднительно. Но как сказал кто-то там, если жизнь дала тебе что-то там, то сделай из него чего-то там. Кажется, там еще как-то фигурировали лимоны, но смысл высказывания я думаю от вас не ускользнул: ничего здесь не попишешь, придется работать в дарованных мне судьбой условиях. Пройти нужно было три вагона. Племянница вырвалась вперед и буквально пробежала треть всего пути, не давая мне возможности завести разговор. Кажется, она планировала пройти так весь путь, но от Бертрама Вустера не так легко отделаться. Я воспользовался относительно открытым пространством в переходе между вагонами и сумел взять первенство в нашей маленькой шеренге, что позволяло мне диктовать темп нашей прогулки. Но и тогда, мои усилия ни к чему не привели. Она односложно отвечала на мои расспросы и норовила наступить мне на пятки. И вот мы уже были на середине третьего вагона, когда передо мной замаячила дверь в последний вагон, тот, в котором и находилось проклятое купе, в которое она ценой моей жизни не должна была входить. Настало время решительных действий. Я остановился перед ней как вкопанный и повернулся к ней лицом. — Вы когда-нибудь задумывались о… высоком? — начал я на пробу, — О любви, например? — Отличное начало, похвалил я себя. Непринужденная беседа на нейтральную философскую тему, так держать, Вустер. В тоже время я старался говорить как можно громче, вдруг Дживс, до которого рукой подать, услышит мой голос и поймет, что опасность близка. Эта особа, однако, моего энтузиазма не разделяла. —Мистер Вустер! — воскликнула она совсем не располагающим к философской беседе тоном, — Я устала от Ваших выходок. Не могли бы Вы, как всякий разумный человек, хотя бы под конец своей никчемной жизни заткнуться и хорошенько подумать! Меня поразила ее грубость, но больше всего меня удивила ее ремарка о конце моей жизни. Только я набрал в легкие воздуха, чтобы объяснить ей, что жизнь свою я в ближайшие годы заканчивать не собирался, как ее хрупкие женственные ручки ухватили меня за плечи и грубо развернули к ней спиной. В следующий миг мое горло обожгло чем-то ужасно неприятным. Спустя еще мгновение я ощутил страшную боль. Мою шею сковали коварные тиски. Человек и менее сообразительный, чем я, к этому моменту догадался бы, что его пытаются самым непозволительным образом задушить, предположительно веревкой. Какая наглость! Прятать в своих многочисленных юбках такое коварное орудие убийства, выжидая подходящего момента чтобы применить его на ничего не подозревающих честных людях. Тут, дорогие читатели, я вынужден признать, что мной целиком и полностью овладел страх. Не знаю, скольких моих читателей когда-либо пытались насмерть задушить веревками, но те, кому довелось испытать это сомнительное удовольствие, наверняка скажут, что нежелание быть убитым — единственное, что заботит вас в этот момент. Эти бедные люди наверняка согласились бы, что в подобной ситуации грубая сила является лучшим выходом из положения. Вы бы подумали, что атлетического сложения джентльмен вполне способен в определенных обстоятельствах совладать с маленькой хрупкой девицей. И если вы так думаете, то вы ошибаетесь, по крайней мере в отношении этой конкретной девицы и этого конкретного атлетического сложения джентльмена. Она не оставила мне путей к отступлению. Как бы я не старался вырваться из ее хватки, веревка только сильнее затягивалась на моей шее. — Дживс… — прохрипел я, желая докричаться до него. Но даже я осознавал, что мой камердинер не волшебник, и никак не может услышать моих предсмертных хрипов. Слишком далеко он находился, и слишком тихим у меня выходил мой крик о помощи. Первый и в последний раз в моей жизни Дживс не в силах прийти на помощь своему молодому господину и вытащить его из переделки. — О, а Вы необычайно умны— тем временем бормотала у меня под ухом Племянница, хотя в тот момент ее оценка моих умственных способностей мало меня волновала, — я не представляю, как Вы сумели догадаться. Что ж, пожалуй, Вы заслужили узнать правду. Надо же Вам унести что-то в могилу. Проницательный читатель мог бы уже смекнуть, что тетушку свою убила именно она. Как позже выяснилось, ядом, который выветривается из мертвого организма за несколько часов. Но на тот момент, как я уже говорил, ее душевные откровения мне были до лампочки. В момент, когда я уже совсем было отчаялся, дверь, с которой я не спускал глаз, вдруг открылась и на встречу мне вышел не кто иной, как Дживс, собственной персоной. Никогда еще я не был так рад его видеть. Если бы ситуация позволяла, я бы непременно похлопал его по спине, а учитывая нашу с ним привязанность друг к другу, я бы не преминул и обнять его на радостях. Но ситуация ни того, ни другого не позволяла, так что я лишь поприветствовал его хриплым сипением, на что он тактично кивнул мне головой. И когда ритуал обмена любезностями можно было считать завершенным, веревка на шее, к моему приятному удивлению сбавила свою душащую силу и я наконец смог вдохнуть. Когда мое зрение прояснилось, я заметил, что Дживс держит что-то на вытянутой руке, и чуть не взвизгнул было от ужаса, когда понял, что это револьвер. Вот уж не знал, что Дживс носит с собой револьвер. Я бы спросил у него об этом, да знаете, как-то не мог выгадать подходящий момент. При лучшем рассмотрении, я заметил, что упомянутый предмет смертельного оружия был направлен прямо на меня. То есть, направлен он был наверняка на стоящую позади меня особу, но из-за узкого строения коридоров поезда, невозможно было направить револьвер на нее, не направляя при этом дуло оружия на меня, что и говорить о выстреле. Дживс это вероятно понимал и вряд ли собирался стрелять. Однако новоиспеченная убийца Миссис Джонсон и потенциальная убийца Бертрама Вустера, этого не понимала и видела Дживса как угрозу. И тут к вустеровской многострадальной черепушке приставили дуло еще одного револьвера. Я ощутил холодный металл на своем виске и услышал щелчок, который, если я не ошибаюсь, служил показателем того, что револьвер заряжен, курок взведен, и он готов стрелять как никогда в своей револьверной жизни. Дживс ощутимо занервничал от такого поворота событий и покрепче сжал свой револьвер. Мои собственные ноги перестали меня держать и я бы давно уже упал на пол, если бы меня заботливо не придерживали за плечо. — Дживс, она хочет меня убить, — проблеял я, дрожащим голосом, с надеждой глядя на него, как овца в альпийских горах смотрит на овчарку в надежде, что она защитит ее от стаи волков. Одного волка, в случае моей скромной овечьей персоны. — Я это вижу, сэр, — как всегда невозмутимо ответил Дживс, хотя определенное волнение в его голосе я все же услышал. — И где она только прятала этот револьвер? — Не могу сказать, сэр. — Не хотелось бы допустить моей смерти, Дживс. — Меня бы это ужасно огорчило, сэр. — Что, правда? — Правда, сэр. — Тогда, наверное, меня стоит спасти. — Да, сэр. — Есть идеи, как это сделать? — На данный момент, нет, сэр. Но я обещаю незамедлительно придумать что-нибудь. — Я был бы тебе бесконечно признателен, если бы ты думал как можно быстрее, Дживс. — Очень хорошо, сэр. — Джентльмены, имейте совесть! — это в наш tete-a-tete разговор ворвалась лишняя собеседница, которая еще имела наглость взывать к нашей с Дживсом совести, — Неприлично игнорировать присутствие дамы! — Если мне будет дозволено заметить, мисс, Вы и сами не до конца следуете правилам хорошего тона. Не затруднит ли Вас опустить револьвер? — Затруднит, Мистер Дживс. — Вы поступаете опрометчиво, мисс. Простите мне эту бестактность, но если Вы нажмете на спусковой крючок, мне придется произвести ответный выстрел. Мне бы не хотелось такого исхода, мисс, поэтому я предлагаю решить все мирным путем. Опустите револьвер, и мы поговорим, как поступили бы любые разумные существа. Ну и ну. В самый решительный момент котелок Дживса четырнадцатого размера перестал варить. Как можно взывать к здравому смыслу человека, который держит в руках, и кажется не побоиться применить, в случае чего, револьвер? Дживс, кажется, утратил свою хватку, причем произошло это в самый неподходящий момент. — Ни за что. Даже не надейтесь, Мистер Дживс. Сейчас Вы опустите свое оружие, и мы втроем пройдем в купе Доктора Стрикленда и скоротаем время за приятной беседой, пока не доберемся до ближайшей станции. Там мы все дружно сойдем с поезда, и я уж придумаю, как с вами поступить. Даже до Бертрама, обладающего самыми заурядными умственными способностями дошло, что на этот раз нас с ним хотели убить уже вдвоем, причем скорее всего в какой-нибудь глуши, чтобы до посторонних ушей не дошли всяческие звуки, сопряженные с убийством людей, этого не желающих. Дживс тоже сообразил, чем ему сулит поражение в этом поединке и принялся за переговоры усерднее. — В таком случае, мисс, позвольте мне зачитать кое-что, — он театральным жестом достал из кармана бумажную салфетку, точь-в-точь такую, как те, что лежат на столах в вагоне-ресторане, — узнаете? — Откуда…? — Я нашел ее в купе Доктора Стрикленда, мисс. Если мне будет дозволено, я зачитаю, что написано на этой салфетке: «Запомни, Ричард: сегодня в пять. Я купила яд, за тобой будет только сказать всем, что старая карга подавилась чем-нибудь. И не надо этих твоих причитаний, я знаю, что делаю. Больше она не будет препятствовать нашему браку. С любовью, навеки твоя, Т.» Говоря языком юристов, мисс, я думаю, что могу заявить absque injuria, Вашу вину в этом деле будет легко доказать, достаточно лишь предъявить в суде это импровизированное письмо. Здесь, как любит выражаться Мистер Вустер, все ясно, и двух мнений быть не может. — Отдайте это письмо мне! — Непременно, мисс. Как только Вы опустите револьвер. Я отдам Вам письмо, и мы забудем об этом прискорбном инциденте, так как не сможем больше обвинить Вас в суде. — Не пытайтесь меня надуть, Мистер Дживс! — Да, Дживс! Как ты можешь вот так просто взять и считай выбросить нашу единственную ценную улику? Разве это все не затевалось ради справедливости? — встрял в разговор я. Мне, может, и не нравилась перспектива быть убитым, но за потерю возможности арестовать эту юную особу мне стало ужасно обидно. — Мне очень жаль, сэр, но из данной ситуации нет иного выхода, — продолжал разглагольствовать Дживс, — это патовая ситуация, и я предлагаю единственно правильный выход из нее. Мисс, я соболезную Вам, но в случае Вашего отказа, Вам не покинуть этот поезд живой. Только сейчас я заметил, как страшен Дживс в гневе. Неужели он был готов воплотить свою угрозу? На наше с вами счастье, этого мы никогда не узнаем. Блефовал ли Дживс, или и впрямь намеревался совершить смертоубийство во имя своего молодого господина, это уже не важно, ведь угроза явно подействовала. Племянница, наконец, успокоилась, насколько может быть спокойной молодая особа, держащая револьвер у вашего виска, и начала рассуждать здраво, в меру своих ограниченных возможностей. — Вы клянетесь, что отдадите мне это письмо и моей свободе больше ничего не будет угрожать? — Уверяю Вас, мисс, это письмо — единственное, что мы можем противопоставить Вам. Без этого письма мы будем беспомощны. — Поклянитесь, Мистер Дживс! — взвизгнула она, явно находясь на грани нервного срыва. Мне в голову пришла мысль, что эта девушка отлично украшала бы одну из палат больницы моего давнего приятеля Родди Глоссопа. — Я даю свое слово, мисс. Я издал вздох облегчения, когда холодный металл наконец покинул свой пост у моей черепушки. Мое плечо также отпустили, и я остался без опоры, поэтому мужественно сполз на пол по ближайшей стенке, так как вустеровские ноги отказывались выполнять свои прямые обязанности. Меня не обошел стороной укол разочарования, когда Дживс передал ей сложенную пополам салфетку. Вот оно, то, ради чего мы так старались. Для Дживса, наверное, это был еще больший удар. Как только салфетка коснулась ее когтистых пальцев, Племянница тут же развернулась на каблуках и бросилась прочь. Я же, лишь еще раз облегченно вздохнул, но на середине вдоха меня вдруг охватил сухой кашель. Дживс не преминул опуститься до моего уровня, то есть сесть на колени рядом с чуть было не испустившим дух Бертрамом. — Как Вы себя чувствуете, сэр? В ответ я издал неопределенный звук, призванный сообщить Дживсу, что я в полном порядке. Дживс чуть поднял правую бровь и оглядел меня неодобрительным взглядом. Он критически осмотрел красную полосу, оставшуюся на моей шее после удушающей веревки и решил, что хуже точно не сделает, если ослабит мне тщательно поправленный ранее галстук и расстегнет верхнюю пуговицу рубашки. Дежурным движением, словно он занимается этим каждый день, он схватил меня за запястье и прижал к нему два пальца второй руки. Кажется, это действие было призвано проверить мой пульс. По видимому, Дживс остался доволен результатом, потому что завершив свою проверку моей жизнеспособности, он изящно поднялся на ноги. — Боюсь, сэр, мне необходимо как можно скорее выполнить одно срочное дело. Я вернусь к Вам через несколько минут и помогу добраться до купе, постарайтесь как можно меньше двигаться. — Дживс, ты правда оставишь меня одного? Сейчас? — жалобно упрекнул его я. — Сэр, — его тон смягчился, он положил ладонь мне на голову и начал успокаивающе гладить меня по волосам, — это неотложное дело, любая отсрочка может стать критической. Я обещаю, что не стану задерживаться дольше необходимого, — с этими словами он склонился надо мной и осторожно прижался губами к моему лбу на краткий миг. Кажется, мне открывалась целомудренная сторона натуры Дживса. Однако, после такого аргумента, я готов был простить ему все. — Ну хорошо, иди. Только не забудь мне потом рассказать об этом твоем срочном деле. — Непременно, сэр, — с загадочным намеком на улыбку произнес Дживс. Он выпрямился, и кивнув мне на прощание, уплыл прочь. А я остался лежать-сидеть на полу, следуя указаниям Дживса. Я лишь на минутку прикрыл глаза и тут же вошел в некий транс. Я смутно помнил, как вскоре ко мне вернулся Дживс, как он помогал мне дойти до купе, и как меня тяжело опустили на сидение. Как сквозь белую пелену, я видел, что Дживс снова меня покинул, но тут же вернулся со стаканом В. с С., который я с благодарностью принял. Лишь сделав несколько глотков живительного напитка, я окончательно пришел в себя. Дживс сидел на противоположном сидении и буравил меня недовольным взглядом. Хотя при более внимательном рассмотрении оказалось, что я спутал недовольство с обеспокоенностью Дживса за вустеровский корпус. — Как Вы себя чувствуете, сэр? — повторил он ранее заданный вопрос, на который я уже мог осмысленно ответить. — Прекрасно, Дживс. Но было бы еще лучше, если бы не тот факт, что вся эта утомительная беготня, растянувшаяся на весь вечер, оказалась напрасной. — Сэр, если позволите… — Ну сам посуди: чего мы за сегодня добились? Я схлопотал пару синяков и потерял душевный покой на ближайшее время, а ты чуть было не отправился на каторгу. И это мы еще легко отделались, Дживс. А по итогу что? По итогу, истинная убийца расхаживает, как ни в чем не бывало на свободе, и кажется собирается выйти замуж за своего соучастника. Дживс, кажется, я уже слышу свадебные колокола. Хотя нет, это у меня в ушах звенит. Но суть ты понял. — Да, сэр, но… — Дживс, я кажется уже не раз говорил, чтобы ты оставил эти свои «да сэр но» и прочие прибаутки. — Простите, сэр, это вырвалось у меня случайно. И все-таки, если бы вы позволили мне высказать одно предположение… — Валяй, Дживс. — Благодарю, сэр. Я только хотел сказать, что юная особа и ее жених, принимавший участие в убийстве Миссис Джонсон на данный момент находятся под стражей проводников поезда, в ожидании, когда поезд прибудет на ближайшую станцию, и их можно будет передать в руки полиции. Я вытаращил глаза на Дживса. Тот почему-то посчитал, что беседа себя исчерпала и невозмутимо уткнулся в свою горячо любимую «Этику» старого-доброго Спинозы. — Мне, наверное, послышалось. Ты не мог бы повторить, что ты сказал? Дживс поднял на меня взгляд и прилежно повторил. — Но как, Дживс? — На самом деле очень просто, сэр. Дело в том, что письмо, написанное на салфетке, которое я передал в руки преступницы, было поддельным. — Поддельным, Дживс? Где же ты, интересно, взял точную копию письма, написанного от руки, да еще и на ресторанной салфетке? — Видите ли, сэр, найдя в саквояже доктора письмо, мне в голову пришла мысль, что такое весомое доказательство обязано храниться в двух экземплярах, на всякий случай. Но я не стал бы утруждать себя занятием составления копии, если бы случайно не обнаружил у себя в кармане салфетку, которую положил туда чтобы позже стереть отпечатки своих пальцев с вещей врача. В саквояже так же нашлась ручка, которой я не преминул воспользоваться. Забавно, сэр, но я ругал себя за неосторожность, пока подделывал это письмо, ведь меня могли обнаружить в любой момент. Как выяснилось позже, я поступил абсолютно правильно. — Ага… Об остальном я кажется в состоянии догадаться. Ты подделал письмо и всучил ей его под видом подлинника. Дживс, я уже говорил, что тебе нет равных? — Неоднократно, сэр. — А то, какой ты гений, и что другого такого я днем с огнем не отыщу во всем мире? — Я ценю Вашу похвалу, сэр, но никогда не устану говорить, что Вы меня перехваливаете. Моя подделка вышла далекой от точности, и если бы юная особа чуть внимательней присмотрелась к почерку, обман бы раскрыли. Так что здесь мне оставалось надеяться исключительно на удачу. — Да какая разница, Дживс, ведь план-то сработал! Мы с тобой живы-здоровы, а виновники отправляются в тюрьму, где им и место. И волки целы, и овцы сыты. — Вы хотели сказать… — Я знаю, что я хотел сказать, Дживс. Что важно, так это то, что ты спас мне жизнь, и я чувствую, что в необъятном долгу перед тобой. Могу я тебя как-то отблагодарить? — Вышло новое издание книги Герберта Спенсера «Основные Начала», сэр. Если можно, я хотел бы получить экземпляр. — Поразительная скромность, Дживс. Ты просишь у меня одну-единственную книжку, хотя в праве просить книгопечатный завод. Ты уверен? — Книгопечатный завод мне ни к чему, сэр. — Что ж, в таком случае, я достану для тебя эту одну-единственную книгу. Ты заслужил ее, Дживс. — Благодарю, сэр, — Дживс кашлянул, как делает всегда, когда собирается заговорить о том, о чем его не спрашивали, — Ваш галстук, сэр… — А что с моим галстуком? Мне казалось, он выглядит довольно консервативно, — Думаю, не лишним будет упомянуть, что этот галстук я купил исключительно потому, что мне показалось, что он понравится Дживсу. Но ему я конечно никогда этого не скажу. — Да, сэр. Я только хотел сказать, что он Вам к лицу. Носите его почаще. Я был тронут до глубины души. Все-таки не каждый день я получаю комплименты от Дживса по поводу моего внешнего вида. Так что как видите, ни один предмет одежды в этой истории не пострадает от дживсовых безжалостных рук. — Обязательно. Спасибо, Дживс. — Всегда пожалуйста, сэр. — Дживс, — я улыбнулся еще шире, потому что в голову мне пришла пожалуй самая приятная в моей жизни мысль, — а я ведь оказался прав. Убийцей действительно все это время была племянница. — Пожалуй, что так, сэр. Вы действительно все это время были правы. И эти слова пришлись бальзамом на мою успевшую настрадаться за сегодняшний вечер душу. Однако душа моя тут же снова разболелась, стоило мне вспомнить о своем твердом намерении переговорить с Дживсом кое-о-чем. Я как мог оттягивал этот момент, но больше оттягивать было нельзя. Посему я решил, что пора заканчивать ходить вокруг да около, и сделал большой глоток виски с содовой, для храбрости. — Чему мы сегодня научились, Дживс? — решил начать я издалека. — Что внешность порой бывает обманчива, сэр? — Именно. То есть, я хотел сказать, что ты конечно прав, хотя я вообще-то не совсем это имел ввиду. — Сэр? — Знаешь, жизнь ведь невероятно короткая штука. И сегодня я понял, что она ко всему прочему еще и полна опасностей. Ты следишь за ходом моей мысли, Дживс? — Всецело, сэр. — Так вот, — я сделал небольшую паузу чтобы смочить пересохшие губы, — в связи с кратостью этой самой жизни, я подумал, что ты или я можем в любой момент скоропостижно скончаться, так при этом и не испытав того… чего могли бы. Я беспардонно залился краской и не смел посмотреть на своего превосходного камердинера. Признаться, даже при разговорах со своими многочисленными кандидатками в невесты я не так волновался. Даже встреча с Мадлен Бассет, в придачу со своим отцом, да еще и Сподом за компанию, не наводила на меня такого страха. Да что там, я бы куда охотнее сразился бы со стадом кайманов если они конечно живут в стадах, чем вел бы сейчас этот разговор. Не зная, куда мне следует смотреть, я уставился на идеально отполированные мыски ботинок Дживса. — Сэр, я… — Только не возражай, Дживс, — выпалил я, сгребая всю храбрость Вустеров в кулак, — я знаю, что ты не был против того, что… В общем, того, чего почти не случилось перед обедом, и… — Сэр. — голосом из холодильника окликнул меня мой слуга. Я вздрогнул от его жесткого тона, но когда осмелился поднять взгляд, Дживс вовсе не показался мне рассерженным, — Я разделяю Ваши чувства, — однако сказал он это так, словно этими словами приговорил себя к пяти годам каторги. Впрочем, в какой-то степени, так оно и было. Но его понурый тон не помешал моему сердцу при этих словах сделать сальто. Знать, это одно, а слышать, как он это произносит — совершенно иное. — Это мы, кажется, уже проходили, Дживс, — я постарался, придать голосу строгости, но вряд ли у меня это получилось, — Чего я не понимаю, так это того, почему мы до сих пор не сдвинулись с мертвой точки, и вместо того, чтобы приступить к делу, ведем эту бессмысленную беседу? — Потому что я дорожу нашими дружескими отношениями, как ничем иным, сэр, — при этих словах он посмотрел мне прямо в глаза, — а вступление в подобного рода связь поставит на кон то, что мы уже имеем. Такие истории никогда не заканчиваются хорошо. В конце концов мы либо попадемся и, как Вы привыкли выражаться, «загремим в каталажку», либо Вы меня прогоните, и хорошо если я при этом смогу найти работу у другого джентльмена. Простите меня, сэр, но я не верю в счастливые концы. И поверьте, в моей жизни были прецеденты, заставившие меня так думать. Я выслушал Дживса внимательно и вдумчиво. И под конец его короткого монолога я посмотрел на него совершенно иначе. У меня словно пелена с глаз упала. А при мысли, что с Дживсом когда-то дурно обошлись, и судя по его словам, не раз, во мне разгорелся не присущий мне в обычных ситуациях праведный гнев. Его слова, призванные убедить меня, что лучше будет оставить все как есть, по итогу дали совершенно обратный эффект. Теперь я был просто обязан доказать ему, что не все мужчины из высшего сословия — отъявленные бандиты в дорогих костюмах. Так я и решил ему сказать. — Ты меня не убедил. Точнее убедил, но в абсолютно противоположном. — Сэр… — Не надо этого «сэр», Дживс. Я хочу провести жизнь бок о бок с тобой. А жизнь, как я уже говорил, коротка, поэтому надо diem наше carpe, пока мы еще в состоянии это сделать. Пересядь поближе ко мне, будь добр. Он безропотно выполнил мою просьбу и пересел на мою сторону купе, но при этом сохраняя почтительное расстояние, что, учитывая габариты поезда, сделать было проблематично, хотя он с этим прекрасно справлялся. И все же, я видел, что он был тронут моими словами. Его извечное выражение лица надутой лягушки кануло в лету, уступая место счастливой искре во взгляде и намеку на улыбку на губах. — Вы уверены, сэр? — Как никогда. Тут Дживс неожиданно усмехнулся, и без всякого предупреждения сократил расстояние между нами до минимума. — В таком случае, сэр, — тихо пробормотал он в дюйме от моих губ, — я думаю, нам следует незамедлительно продолжить ранее начатое. — Ты, как всегда, прав. И он поцеловал меня. Или я его? Но это неважно, потому что ощущение было равно потрясающим. Я с энтузиазмом отдался делу, и поддаваясь охватившей меня эйфории, осмелился приложить ладонь к щеке Дживса. Он зеркально повторил мое движение, и мир заиграл для меня красками ярче, чем само солнце. Кто знает, сколько времени мы еще провели бы за этим приятным занятием, если бы рельсоукладчики не напортачили с рельсами в конкретно этой части железной дороги, и поезд хорошенько не тряхнуло. Нас с Дживсом отделило друг от друга, и я еще ударился обо что-то своей и без того натерпевшейся сегодня головой. Болезненно поморщившись, я ощупал свой затылок, на котором теперь уж точно останется шишка. — Вы в порядке, сэр? — участливо спросил у меня Дживс. — В полном, старина. Только голова трещит малость, а так — порядок. Не говоря ни слова, Дживс притянул вустеровский корпус к себе. Я и глазом моргнуть не успел, как моя голова очутилась на плече Дживса. Он не преминул запустить пальцы мне в волосы и начал осторожно массировать черепушку Бертрама. От его успокаивающей ласки меня начало клонить в сон. Я устроился поудобнее на его плече и приготовился к паре часов первоклассного путешествия в царство Морфея, но прежде чем сознание окончательно покинуло меня, я услышал, как Дживс тихо, задумчиво пробормотал: — «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — Шекспир? — лениво поинтересовался я. — Нет, сэр. Гёте. Не знаю, как вы, а я уже довольно давно обнаружил в Дживсе непонятно откуда взявшуюся склонность к романтизму. Его любовь к проникновенным цитатам всегда меня удивляла. Но когда мне довелось испытать на себе нежные, полные трепетного обожания прикосновения Дживса, все встало на свои места. Его ласки стали для меня своеобразным откровением, и я понял, что Дживс сам по себе человек с очень тонкой душевной организацией. Я понял, что никогда еще не встречал человека, способного на такое яркое проявление чувств. Это стало для меня приятным потрясением, и именно тогда мне в голову пришла одна из лучших моих мыслей. — Дживс, — сказал я, не поднимая головы с его плеча, — как ты думаешь, в окрестностях Глазго найдется какой-нибудь отдаленный домишко, который мы сможем арендовать на несколько недель? — Я полагал, Вы пожелаете остановиться в гостинице на время своего пребывания в Глазго, сэр, — учтиво напомнил мне о моих старых планах Дживс. — Сейчас я больше всего на свете желаю уединиться с тобой в небольшом коттедже посреди лесной чащи, недельки так на три. Так что если ты не против этой затеи, по прибытии в Глазго подыщи, пожалуйста, что-нибудь в этом роде в качестве нашего временного пристанища. — Очень хорошо, сэр, — ответил Дживс, и хотя я не мог видеть его лица, я знал, что он улыбался.