Утопия этого лета

Мракобесие в виде ледяных капель проливного дождя скатывалось по тонкому оконному стеклу междугородней маршрутки. Пересекая черту мегаполиса, количество растений увеличилось, ровно, как и ямы в дороге. Одинокие сосны, поддерживающие раскидистыми ветвями небосвод, неприветливо качались из стороны в сторону от неистовых потоков ветра. Солнце заволокло серыми тучами, от чего настроение сходило на нет. Мысль о предстоящей поездке, что оставалась крупицей тепла в душе, вдоль и поперёк очерненной вечной апатией, выглядела аки Иисус на пасху. Её иногда разгонял донельзя смешной кашель полной женщины, смех пятилетнего чада, который то и дело доставал, по всей видимости, свою молодую мать с дичайшим перегаром. Также в салоне присутствовал паренёк лет десяти, что сошел у крупной деревни. Мысли о любимой бабуле, чинно выжидавшей внука в период летних каникул, витали буквально перед носом. Арсений плотно задумался о том, как радушно его встретит бабушка с тарелкой домашних пирожков, как её корова и козочка с созвучными кличками «Рика» и «Лика» будут сопровождать того на рассвете до широкого поля. Бабушка Попова проживала в мертвой деревне, за восемь часов езды от города. Та самая, где жилых домов около пятнадцати, зато вокруг полно заводов, полей, лесов и масштабных производств. Мать Арсения часто предлагала свекрови перебраться к ним, чтобы та доживала свой век в цивилизации, но Антонина была непреклонна. В какой-то момент уговоры прекратились, и единственным источником связи стал Попов-младший. Поток воспоминаний о пёстрых халатах, о вязаных носках и маленьком телевизоре в гостиной, приближали к деревеньке и горячо любимой бабуле все боле. В марте парню исполнилось семнадцать, но тот по сию пору любил, как родственника, Антонину Михайловну. С родителями здоровые отношения строились только по количеству хороших оценок, с одноклассниками — ровно наоборот. Попова это давно не заботило. Главное — золотая медаль и поступление, а остальное пусть, как с гуся вода. Когда салон маршрутки опустел, оставив ворчливого водителя и Арсения наедине, время на сенсорном экране перевалило за полдень. Устало тучи расходились вдоль бескрайнего неба, иногда пропуская слепящие лучи солнца, но дождь по-прежнему моросил, оставляя маленькие крупинки на любой поверхности. С два часа последующей езды, на горизонте стали виднеться очертания крыш узкого ларька и конюшни с озером да лесничим домиком поблизости. Время тянется в такт нашим мыслям, потому спустя непродолжительные минуты Арсений, скрипя зубами, ступает белыми кроссовками на размывшуюся тропку, ранее представленную асфальтом. Теперь это более походило на твердый грунт, превратившийся в единую, с дождевой водой, кашу. Синий чемодан с потертыми боком злостно катился за хозяином, напарываясь на булыжники и стуча колёсами. Вопреки ожиданиям, село не превратилось в ужасное запущенное место, где обитает полтора старика и корова. Все дома, что были жилые, по-прежнему казались самыми родными и уютными. Дорога не утеряла прежний вид, а ларек, к счастью, не сгорел. Волоча за собой вещи и затекшие конечности, в голове крутилась метель из воспоминаний о прошлых каникулах. Друзей, как таковых, ни в городе, ни в деревне, да когда-либо не было. То ли из-за чудаковатости Попова, то ли из-за высокого самомнения. Потому лето с книгой и животными было типичным, даже интересным для него. Ноги сами вели Арсения к знакомому дому, вдоль поля с ручьями, оврагом под дубом, который в шутку местные сравнивают с баобабом, да озером с утками и побережному домику лесничего. Тяжесть вновь свалилась на голову в лице очередной мигрени. Руки потянулись к карману дерматинового пальто, где расположилась упаковка витаминов. Большой палец молниеносно открутил крышку миниатюрной баночки и высыпал на подушечку две капсулы. Закинув их себе в рот, парень немного успокоился, но головные боли все еще отдавались, словно рябью по воде. Авитаминоз у юноши был с детства, но дурно сказывался всегда по-разному, подчиняясь временным отрезкам. В детстве это был слабый иммунитет с постоянным насморком, иногда сменялся головными болями, которые стали постоянными через непродолжительное время. Он привык пачками употреблять пилюли и разноцветные капсулы с горьким содержимым. Проходя вдоль дома местного пасечника Евгения, который был молчалив, но часто угощал мальчишку медом, Арсений узрел силуэт в поле. Можно было списать на пастуха с соседней деревни, что находилась за темным лесом, но он был коренастый и низкий. Этот же силуэт оказался высоким, худощавым. Он бесцельно бродил из стороны в сторону, иногда поглядывая себе под ноги. Попов напрягся. Ранее он не видывал здесь похожих юношей, да и юношей априори. Колосья нечто похожего на пшеницу шелестели, заглушая гулкие шаги Арсения. Тут шум прекратился, ровно, как и моросящий дождик, что обжигал нежную кожу, как и ветер, рывками сносящий с ног. Миллиметровые каблуки ботинок с шумом ударялись об асфальт, который сменил тропинку. Шум, издаваемый ими, привлек внимание вышеупомянутого парня. Тот оглянулся, поедая хмурым взором Попова. Последний от прилива удивления, как говорится в простонародье «дёру дал». Этот взгляд показался ему хищным, пугающим, хотя, если оценивать лицо того незнакомца издалека, то он обладает довольно приятной внешностью. Смешанные чувства поселились внизу живота, скручивая его то и дело. Тугим комом в горле встали и любые мысли. В жилах поселился лишь страх. Дыхание постепенно восстановилось, а вместе с ним выровнялось и учащенное сердцебиение. Медленно бег обернулся в спокойный шаг. Печально, что по пути, похоже, выпали наушники, но, если их кто-то и найдет, то, по честности, оставит на решетке окон магазина. В голове заиграли фанфары, когда перед Поповым предстал широкий дом с крышей из красной черепицы. По рыжим кирпичам скатывались кристальные капли, ровно, как и по забору, калитка которого, как и он сам, сделаны из светлых досок. Маленький куст душистой черёмухи улыбчиво приглашал постучать чугунной ручкой округлой формы о выделанную платформу из дерева. Парень последовал привычке. Антонина, что вытирала руки, с гордостью высматривала только приготовленные пирожки с фаршем и картошкой. Раздался навязчивый стук. В этот момент проскочила мысль, что сегодня её любимый внук должен приехать погостить. Стрелка настенных часов перевалила за три часа. Поправив каштановые локоны коротких волос, смешавшихся с сединой, старушка надела галоши, использовавшиеся для прогулки по участку. На улице погода в разы улучшилась, по сравнению с тем, что было двумя часами ранее. Мелкими шагами женщина обошла набежавшие лужи с грязью, позже щелкнув щеколдой. — Ой, Арсюшенька! — заулыбалась Антонина. Перед ее взором предстал выросший на пару сантиметров, но безумно исхудавший внук. Крепко зажав Арсения в кольце собственных рук, та улыбчиво поглаживала спину внучка. — Я тоже скучал, бабуль, — усмехнулся парень, пригреваясь в объятьях родственной души-бабушки. — Ну, пошли, пошли. Негоже под дождиком мокнуть! — счастливо восклицала старушка, уступая дорогу юноше. Солнечные лучи все же пробивались и солнечными зайчиками проскакивали на черных, будто душистая смола, волосах Арсения. Антонина Михайловна до конца расцвела. Улыбка вновь играла на лице, глаза не были столь блеклыми. Перед глазами плыла цитата Маяковского: «И жизнь хороша, и жить хорошо!» Арсений, переступив через порог прихожей, почувствовал, как его легкие наполнились запахом дома. Запахом пирожков, советского одеколона и ярко-красной помады бабушки. Полный рыжий кот, с незамысловатой кличкой Василий, даже усом не повел, когда в доме появился новый человек. На столе расположились две белые кружки с росписью в лице лилии, а так же металлическая миска с пригорком из пирожков. Белая клеенка вызывала массу флешбеков, связанных с детством. — Проходи, Арсюш, чего встал, как не родной? — во все тридцать и одним золотым зубом ярко улыбалась Антонина, откатывая чемодан к лестнице, что вела в импровизированный чердак, на котором, по желанию Арсения, была его комната. Пыльно, безусловно, но зато с одним мансардным окошком. — Задумался. Так скучал по тебе, если честно! — рассмеялся юноша, аккуратно стягивая грязные кроссовки и ставя их у самого порога. — Ой, ну ничего, — старушка надела фартук, подходя к морозильной камере. В планах еще были домашние пельмени с настоящим фаршем. Как сказали бы многие люди преклонного возраста: «Без вашей химии и гмо» Юноша молча, но все еще с тёплой улыбкой «до ушей» прошел в ванную комнату, дабы смыть все бактерии с рук. Бабушкины пирожки — святое, а значит, следует руки мыть не то святой, а водой из самого рая. Вода медленно стекала с рук, благодаря жидкому мылу, пахнущему морским бризом. Как создатели узнали то, как должен пахнуть морской бриз — неясно, но раз от самого душка не тошнит, то в целом классно. Арсений промочил лицо мокрой ладонью. Ледяные капли осколками скатывались по горячей коже. С одной стороны его терзала эйфория в связи приезда к любимой бабуле, а с другой — внутри, у самых рёбер, поселилась дичайшая тревожность. До тряски в руках, до подкошенных коленей, до колких болей в затылке. Глаза систематически бросали обеспокоенный взор за спину, ощущая холод, который перебивал любой комфорт и уют внутри. Тревога нарастала, по мере приближения табуна мурашек к шее. Контраст между положительным и, очевидно, отрицательным перебил голос обеспокоенной бабули: — Се-ень? Все хорошо? Иди кушать, пока не остыло! Выполнив три раза технику успокоения «через нос вдохни, через рот выдохни» последовал ответ: — Да, ба, сейчас! Проморгавшись, Арсений неуверенно открыл дверь. Бабушка суетливо искала ингредиенты для теста. — Задумался просто, — констатировал факт своего долгого отсутствия Попов, присаживаясь на резной стул с вязаной подстилкой из красной пряжи. — Какой-то ты спокойный. Все дома хорошо? — с максимально серьезным взглядом, будто голубой маяк среди шторма, присела рядом, кладя руку на плечо внука. — Все нормально, не переживай, — едва приподнял уголки губ в некой улыбке Арсений. Антонина лишь покачала головой, возвращаясь к приготовлению пельменей. Положив рядом с собой пирожок, парень гипнотизировал его непродолжительное время, взвешивая все «за» и «против». С одной стороны, горло все еще закупорено некой пробкой из страха. Непонятно, чего боялся парень, что вызывало страх, но, тем не менее, в горло и кусок не лез. С другой же, бабушкины пирожки — самое лучшее, что могли изобрести все цивилизации и люди, в том числе, а есть, как некстати, желудок хотел. Хотя, возможно, это тревога навевала голод, но наитие о том, что бабуля обидится, пересилило все. Пирожок оказался с сочной картошкой из собственного огорода. Опасения насчет тошноты не оправдались, потому Арсений решил испробовать еще пару таких же. — Сеня, ты витаминки взял? — разрушила гробовую, но отнюдь не напряженную тишину бабушка. — Взл — скомкано промычал Попов, дожевывая очередную порцию. Проглотив, его, наконец, осенило. — Бабуль, слушай, а ты не знаешь, есть ли в деревне у нас молодые ребята. В поле сегодня одного высокого видел. — Да нет вроде. Одни старички остались, — усмехнулась Антонина, раскатывая тесто. — Новости какие? — зачем-то поинтересовался парень, отпивая еле теплый чай из чашки, на дне которой осталась осадочная гуща. — Пара новых людей заехало, да лесничий наш уволился. — Ла-адно. Нужна моя помощь? — обратился из вежливости Арсений. — Ой, иди отдыхать с дороги-то! — чмокнул того в щеку женщина. Ноги потянулись к деревянной лакированной лестнице, ведущей на импровизированный чердак. Металлические колесики едва успели простучать, когда уже оказались на линолеуме. Сама «комната» была представлена широким треугольным помещением с кремовым линолеумом и стенами в виде досок, поверх которых расположился слой черепицы. Пара плакатов, темно-синий угловой диван, пыльная гирлянда, полки с книгами и игрушками, клишированный ковер, что расположился на полу, хотя ранее висел на стене в гостиной — все это подогревало атмосферу спокойствия. Вышеупомянутое мансардное окно было неимоверно маленьким, но аккурат над ковром. Традицией стало лежать на нём во время ненастной погоды, наблюдая за сменой осадков. Вспомнив об этом, Арсений поспешил уложить стопки одежды в старый комод с будильником и вазой из синего стекла на его поверхности. Позже, выложив том Чехова, Мастера и Маргариты, парень поспешил улечься. На тонкое стекло ежесекундно падал поток мельчайших капель. Голубые, словно у ангела, глаза бегло осматривали их, представляя каждую, как отдельную личность, которая снизошла с туч, что заволокли не без того серое небо, со своей громадной историей. Веки медленно смыкались, оповещая их хозяина о тяготящей усталости. Темнота сама возникла кирпичной стеной, не давая выйти из этого состояния.

***

Ночь. Пасмурно. Хмуро. В голове крутились строчки знакомых, зачитанных донельзя стихотворений, переплетаясь в единую кашу спокойствия. Веки были открыты и по-прежнему созерцали погоду за кристальной рамой окошка: «Мчатся тучи, вьются тучи; Невидимкою луна» «И правда» — подумал Арсений. Луна действительно притягивала, казавшись при этом таинственной, закрытой от взора людского, будто прозрачная вовсе. «Глядеть в лицо природы спящей И понимать всемирный сон» На струнах души, словно арфе в Олимпе, стрекотали не ангелы вовсе, а бесы. Сон накрывал парня цунами эмоций. Оставшись на полу, тот зарылся носом в теплый плед, все же позволяя себе заснуть в час ночи.