Утопия этого лета

Вовсе не греющее солнце тонкой рябью отражалось на голубой глади лесного озера, окутанного тиной, пресноводными рыбами и водорослями. Оно расположилось между трех раскидистых сосен, растущих перед выходом на пустующий пляж с рассыпчатым песком, плотной глиной и ненавистными чайками. Облака неспешно плыли, вставая в расплывчатые согнутые фигуры. Струящийся свет аккуратно, как во второсортных кинолентах, ложился на кудри светловолосого юноши, обнимавшего своего друга за талию, прижимая к себе, облокачиваясь на бортики, что бегут прямыми рядами противоположно друг другу. — Ты бывал когда-нибудь в Греции? — потревожив тишину, поинтересовался Антон, кладя подбородок на плечо смятенного Арсения. — Нет, — коротко отозвался тот, созерцая полет косяка стройных птиц. В этом году они раньше улетали на юг, ибо зябкая прохлада полмесяца околачивалась в старенькой деревушке. — Не дыми ты! — возмутился паренёк. Шастун рассмеялся, выпуская табачный дым огромным клубом изо рта прямо в лицо Попова. Последний начал неистово кашлять, отрекшись от объятий. Антон нежно, немного болезненно, улыбнулся, продолжая прерванный диалог: — Ты достоин побывать в столице искусства. Это родник, исток, устье мировой истории, красоты и совершенства. Греция — это отдельный мир. — Льстит, — хриплым голосом ответил Попов и, поправив выбившиеся локоны волос, он вновь прильнул к плечу Антона, прижавшись к тому, как жалкий котенок в зимнюю стужу к батарее. — Хочу запомниться тебе романтиком, а не льстецом, дорогой, — потрепал по голове товарища Шастун. — Дорогой… — будто мантру повторил тот, монотонно вздыхая в такт сердца возлюбленного. — Не думал, что наши диалоги станут странными. — Душевными, Сень, ду-шев-ны-ми! — по слогам повторил слово Антон. — И то верно. А то, что мы вести себя странно начали? — Тоже верно, но разве это как-то мешает? — наклонил голову юноша, ожидая четкий ответ. — Естественно нет. — Я уезжаю сегодня, — безэмоционально буркнул Арсений. — Скучаю уже сейчас, — хихинул Антон, но как-то странно, даже необычно, в плане проскочившей нотки печальности. Бездомный толстобокий кот Кеша вальяжной походкой прошелся вдоль моста, направляясь, скорее всего, за мертвой рыбой к пляжу. Зачастую почему-то мелкие рыбки сами выкидываются в панике на берег, особенно в четверг. Так что, для черного кота Иннокентия четверг оказался рыбным днем. Вот он-то точно живет так, как хочет и не отказывая себе в удовольствии лакомиться тем, чем вздумается. Антон позавидовал, но тактично промолчал. Чего-то кот и поймет из его возмущения, а как же. — А ты вот, блять, думал, — прикуривая сигарету, начал Антон, — я филантроп или мизантроп, — философски сводит брови к переносице Антон. — Начинается, — смеется Арсений, вдыхая едкий пар ментола из сигареты товарища. — Нет, ну смотри: либо ты задротишь, либо тебя ебут. — Странная логика, очень даже, — негодующе посмотрел на осунувшееся лицо Шастуна Арсений. — Живем один раз, а я и так жизнь проебал, — скидывая окурок в воду, закончил диалог Антон. Горячо целуя товарища в лоб, он направляется в противоположную сторону от того, завершая тем самым предвечернюю встречу. — Я вернусь. Будь тут! Арсений любим, Антон любит. В целом-то обоих это устраивало.

***

На деревянном мосту Попов остался совершенно один, задыхаясь от прогорклого запаха ржавого металла в контрасте с нежным одеколоном Антона, будто растворившегося в дали лесной тропы, что небрежно усеяна крупными булыжниками. Заметив за собой резко прибывшую слабость в районе век и головную боль, тот сполз на доски, держась за голову. В веках будто появилась разноцветная карусель, изредка сменяясь потёмками. Нужда в таблетках стала не необходимой, ибо по какой-то причине все стало легче и проще. Антон всегда был рядом и толи он так положительно сказывался на здоровье Арсения, а может какое-то волшебство исцеляло, но тот факт, что в одиночестве Попов сгибался от боли, неумолимо расстраивал. — Мне теперь с Антоном поселиться, блять, что ли! — из последних сил возмущался Арсений, от нового приступа головной боли почти вырывая темные локоны волос. Последнее, что он с трудом различил, был давящий ком в горле, а также плывущий по небу огромный сгусток черной материи, как бы сказали в нашумевшей на тот момент «Битве Экстрасенсов». Возникшему в одночасье силуэту Арсений был рад, как никогда. Будучи наедине с кошмарным сновидением, одиночество грызло больше, чем страх. Естественно, огромная каракатица, которая, как в самой отбитой свастике, затягивала Попова в черную дыру, обволакивая тело липкой субстанцией, не могло быть чем-то хорошим, но, тем не менее, ощущение того, что он один в этом огромном пугающем мире осточертело куда больше. Тень то пропадала, то возникала со вспышками света. Тогда он и заметил нечто странное. То, что силуэт вовсе не настоящий, щуплый и холодный. Тело пробрала дрожь, а голоса в голове сдавливали череп изнутри, будто в мозгах заложены мешки динамита. Паника. — Антон! — раздирал горло нервный крик. — Антон… — уже робко повторил юноша. — Антон, помоги мне… — мялся в судорогах Попов, шепча что-то невнятное для внешнего мира. — Я с тобой, просто одновременно не здесь, — раздался нежный гомон откуда-то из поднебесья. — Антон?.. — промямлил Арсений прежде, чем силы отступили, погружая его в получасовую бессознательную мглу. Жажда подступила к глотке, ложась на язык сухостью. Веки резко открылись, пропуская ярчайший свет. — Эй… — протянул Арсений, призывая на помощь. — Господи, Сень… — Антон с отличимым тремором в руках смахнул горячую слезу с бледноватой щеки. — Я так напугался, пиздёныш ты этакий, — продолжил рыдать Шастун, прижимаясь лицом к груди товарища, что равномерно дыханию опускалась и поднималась. — Не плачь, все хорошо, Шаст… — усмехнулся Арсений, гладя ни с того ни с сего расплакавшегося друга по спине. — Ну, чего ты? — рассмеялся Попов. Он со всей искренностью насторожился, ибо Антон замолк, не дышал будто. — Нам… нужно поговорить. Куришь? Ой, да кого я спрашиваю! — более, чем грубо отозвался Шастун, расстроив только вернувшегося в реалии Попова. Он протянул дешевую пачку каких-то ментоловых толстых сигарет. В ней было ровно две — как раз для влюбленных в первый и последний раз мальчиков. Скверное чувство не покидало лёгкие, но интерес подбил просунуть ватные пальцы в картонную упаковку синего цвета, вытягивая табак. Ранее светлое безоблачное небо затянули серые грозовые тучи, ветер в компанию с ними сыграл лишь на руку. Да начнется драма, да закончится счастье. Арсений встал на ноги, благодаря вновь протянутой ладони партнера, вдохнувшего в него жизнь полтора месяца назад. Лопатки ломило терпкой болью, которая охватывала хребет, да и позвоночник в целом. Спародировав, видимо, своего умершего на шестом десятке деда, парень прокряхтел пару тройку матов. Выходя к ручью на поле с колосьями неспелой пшеницы, Антон присел на голый участок земли, быстро моргая, дабы смахнуть влагу с глаз. Слёзы ужасны, когда ты хочешь раскрыть все козыри жизни. Жизни… — Сядь, — гаркннул Шастун, указывая замешкавшемуся Попову с сигаретой в зубах, как тот котенок из советского мультфильма, на место рядом с собой. Последний вздрогнул, будто лисица в преддверии охотников на лесной опушке. — Да че с тобой? Живой я, все окей, Тох! — в шаге от вспышки агрессии крикнул Арсений, буквально выбивая белую зажигалку из пальцев друга. — Не истери сейчас. Сень, это наш последний закат, — незаметно улыбнулся Антон, выпуская завитой волнистый клуб дыма. — Почему? Тоже уезжаешь? — Типа того. Я исчезну на закате. Прости меня за все и не скучай. Открой это письмо в автобусе, когда уедешь далеко-далеко отсюда, — сжал плечи друга Антон, не в силах совладать с мурашками по всему неживому телу. — Мы не встретимся боле, я люблю тебя, Сень. Ты лучшее, что случалось со мной. Мне жаль, что мы не встретились год назад. Я очень жалею. Он обнял Арсения так, как никогда не обнимал других. Он целовал нежно, так, как Арсения не целовал никто. Он был единственным чудом. Спустя долгие секунды Антон отпрянул и, встав на ноги, пошел в сторону речки. Никогда, никогда больше он не увидит любимого. Никогда не услышит славное «доброе утро» и не сможет ощутить поцелуй на своей холодной шее. Ни-ко-гда.

***

Арсений в недоумении отправился домой, в недоумении поужинал с веселой бабушкой и ровно так же поднялся собирать чемодан. Стопка вещей уже покоилась в глуби ящика, оставалось только то, что русские туристы прозывают «по мелочи». Бабушкина квашеная капуста, что является единственным источником домашних витаминов зимой, когда школа докучает, но учиться еще не самое малое время. Сугробы еще в то время чудесные. Будто копна звездочек разлетелась по всему городу, окутывая тот снежным пуховым одеялом. Фотоаппарат и восстановленный дважды альбом с фотографиями. Сегодня ему уже 19 лет. Он видел первые шаги Арсения, его первые слова, улыбки, слезы, видел любовь и ненависть родителей к отпрыску, резко начавшуюся после установленного диагноза. Робкого «нервная анорексия» и «расстройство пищевого поведения» в 10, «депрессия» в 12, «шизофрения» и «биполярное расстройство» в 14. Полный букет счастья для истеричной матери и холодного отца-военного в отставке. Афганистан и Ирак очень испортили ранее дружелюбного Сергея Ивановича. А это букет засохших васильков. Их тут ровно тридцать три. Тридцать три растения, что Антон заботливо сорвал для Арсения, который ужасно расстроился, узрев сбитую молочником собаку местного пастуха. Жучка была очень мила и пушиста, с рыжими пятнами на спине и ушах. Вместе с васильками в чемодан улетел и венок давно завядших желтопузых одуванчиков. Мысли об Антоне, что так загадочно вошел и вышел из жизни юноши, угнетали, но некая обида затаилась под сердцем. — Он просто ебаный пидорас, кинул меня! — прошептал Попов, крутя в руках плотный конверт с письмом от вышеупомянутого Шастуна. Он будто стервятник посмотрел на камин с дымящимися в языках пламени бурыми углями. Хитро пожав плечами, он одним броском разделил себя и Антона. — Гори твое фото, как говорится, блять. Я любил тебя. Он никогда не узнает, что жалкая записка в конверте содержала лишь пару слова. «Я твое виденье». Арсений заплакал. Он любил и любит, так никогда и не узнав правды. Навсегда он запомнит эту утопию: Утопию этого лета.