Так что же всё таки произошло после?

      Уже как пятнадцать минут за полночь. Луна, практически полностью огороженная тучами, тускло светила. Свет ее падал на сухую траву, лужайку и в окно второго этажа. В спальной сопела живущая кучка детей. Каждый в своей кровати. Хотя нет. Не каждый. Пока большинство вертелись на койках, возле подоконника на морозному полу разместились трое фигур.       — Раздавай, ну же! — шепотом отчеканил Россия. — Вот, вот так! Ого…       — Тихіше, Росія, не кричи. Батько почує (Тише, Россия, не кричи. Отец услышит), — протараторил Украина, дёргая брата за рубаху. — Ця парія остання! (Эта партия последняя!)       — Давай хутчэй, я спаць хачу (Давай быстрее, я спать хочу), — добавила сонным голосом Белоруссия.       Играть в карты во время разгара войны детей научили Александр и Иван. Двое друзей, согласившихся спрятать детей от вражеского взгляда, забрав в далёкую глушь Подмосковья. Получили смертельные травмы ещё в первую волну нападения немцев. Тогда то у Ивана отняло обе ноги, а Александр, как преданный друг и сослуживец, после травмы головы, основался с Иваном в небольшом домике на окраине села. Может быть, после выздоровления он бы и пошёл на фронт, вот только его перехватили и привели к Союзу.       Именно солдаты научили детей убивать время, играя в азартные игры, забывая про страх и тоску. После губительного выстрела нациста Иван и упал замертво. А Сашка стал человеком, который буквально спас всех стран, пусть и телом своего друга. Можно было спрятать их по лучше, куда-нибудь глубже. Можно было связать больше народа и обеспечить им полную безопасность. Но кто-то мог предать, рассказать немецким войскам, где же прячутся дети вождя. Ведь если ударить по ним, упадет и отец, а дальше проще: капитуляция и полная власть над СССР. В те времена шпионы были повсюду. Большинство выловили, но не всех, далеко не всех.       А так, кто тронет одинокий дом посреди богом забытой маленькой деревушки? Население которой, между тем, составляло не больше трех сотен человек. Однако такие нашлись.       Как только стало известно, что через посёлок проезжают три нацистских танка, медлить не стали. Детей в подвал, а сами оборону держали да прятались на крыльце халупы. Сначала Ваня сопротивлялся, мол, и так пристрелит даже без ног хоть полсотни гадких немцев, но Александр не давал. Так и вышло, два немецких танка, два русских солдата. Только вот если подмога красной армии пришла, оккупировав все три фашистских транспортных средства, выжили далеко не все.       Дверь гостевой комнаты открылась, не издавая лишних звуков. Почему окно в комнате открыто? Там дурь как холодно. Света в зале не было, но заметно пролегала дорожка светильника от кухни прямо к стопам Рейха. Дверь гостевой была напротив кухонной, разъединял их лишь зал, он служил им больше коридором, нежели комнатой бичевания, хотя там часто собиралась вся семья. А слева от кухни располагалась комната хозяина дома, что так же выходила дверью в зал. Клыкастый глазами нашел ковёр, весь в цветных узорах, и вступил на него, чувствуя, если не тепло, то хоть не морозный и твердый пол. Недалеко от него стояла ваза, вероятно, из глины. Через шторы пробивался свет уличного освещения. Он падал на диван, который находился у стенки рядом с окном. На стене со стороны хозяина дома висела одна большая картина, из-за темноты не было возможности не разглядеть. Если прищурится, можно заметить на ней всю семью Советского Союза. А ниже стопка из 15 фраз, точнее фраза была одна, а вот языки и почерки были абсолютно разными:       <<Mano šeima >>, <<Mening oilam>>, ≪Ჩემი ოჯახი≫ и так далее, одна фраза «Моя семья», а столько взглядов и в каждом передано что-то свое.       Пройдя чуть вперёд, увидел шкафчик, наполненный книгами, там были как и детские, так и повзрослее, например, Достоевский, ≪Идиот≫. Прочитанная книга Союзу не нравилась, она казалась не для него. Что не скажешь про ≪Война и Мир≫, но только на полке стояло три тома. Четвёртый он просто не успел найти и прочесть. Да и в третьем лежала закладка на сто пятьдесят шестой странице, забросил. Красное бархатное кресло в углу манило Третьего, будто оно самое безопасное и блаженное место на планете, где ничего ему не будет страшно. Возможно, это из-за того, что на него падала тень, и видно его почти не было.       А если в него залезть, тебя тоже не увидят?       Но, переборов это желание, он медленно пошёл на кухню. Два шага, руку протянуть, и ты уже там, но у самого входа остановился. Сделав бы он ещё два-три шага и упёрся в сидящее за столом тело. Оно скрючено, не двигалось, упираясь головой в столешницу, а руки будто закрывали уши своей ушанкой. Неужели так напился сильно, что даже не слышит шаги? Тогда Рейх тихо кашлянул, смотря на реакцию. Союз повернулся в его сторону, открывая лицо. Глаза слипались. Он вот-вот заплачет или может уже разревелся, пока пил. Немец закусил нижнюю губу, чтобы она не тряслась, смотря на беспомощное тело. И через пару секунд, отходя от шокирующей картины, поздоровался, на что дождался кивка и подошел. На столе были разбросаны бутылки спиртного, одна из-под водки, ещё три пивные. Из-под водки была полупустая, её держал Совкевич. Нет. Он не плакал. Но вот-вот начнёт.       — СССР… Союз, что с тобой? Ты… ты пьян?       Союз клацнул зубами и потёр правый висок свободной от бутылки рукой. А после и начал говорить, качаясь из стороны в сторону, грустно посмеиваясь, перебивая самого себя. Мысли путались. Открытая поза, как никогда лучше для плана, который в своей голове замученной, усталой и болезненной не один день придумывал Рейх.       — Вот, ты, наверняка, думаешь, что я пью из-за победы? Над тобой, над жалким, гадким немцем? — хоть и слова были правдивы, Рейх был жалким и гадким, он все равно не захотел принимать такое открытое оскорбление от коммуниста, но перебивать не стал, продолжил слушать. — Но, нет. Я пью из-за тебя, но не из-за победы над тобой, нет! Не нужна она была мне вовсе. От страданий пью, от своих чувств, а, да что тебе понимать!       Выкрикнул последние строчки Союз, вместе с тем открывая проход слезам. Рейх изогнул бровь и аккуратно забрал бутылку, отпивая немного. Полглотка, и он уже поморщился, поставил на стол бутылку, больше к ней сегодня не прикоснется. А потом с дивной физиономией начал спрашивать, что тот имеет в виду.       — Люблю я тебя, шваль ты немецкая, всем сердцем главное. И не первый год уже, знаешь каково быть мне, кто победил любовь свою на фронте?!       — Как любишь? Не понимаю. то есть, стой, что?! — даже зная эту информацию, переварив ее, он продолжал реагировать так. Может специально, а может и серьезно факт этот не принимал. Не хотел принять. Боялся принять.       — Вот так и люблю! Как бабу! Ты же знаешь, кто такие пидорасы? Ещё как знаешь! Ты их истреблял! Так вот, я такой же, как они! — взяв попавшуюся под руку бутылку, он отпил, это оказалось пиво. А потом снова прокашлялся и уже подтянулся ближе к Рейху, ложась на стол и шепотом продолжил, будто боялся, что его кто-то услышит. — Представь, какого мне быть, если я таких раньше ненавидел, а в итоге стал им… Не мог я таким с детства быть! Не мог, кто-то или что то меня испортило. И напасть на тебя меня направило! На врага!        — Ну, ладно-ладно. Идём уже, — проговорил Россия, убирая карты.       Украина устало забрался на кровать. Повернулся на живот и засопел. Сквозь сон проговаривая: «Росси… и карты, сховай¹, а то потом, от батька… М-м отримаємо² (1.Спрячь. 2. Отца, получим).       Россия кивнул, заворачивая стопку из тридцати шести карточек в серую тряпку, подошёл к Украине и накрыл его одеялом.       — Спи давай, завтра вставать рано. Отец говорил, — забрался на верхнюю койку.       Поднял матрас в верхней части. Там у самого края внизу была прорезана небольшая дырка. Её покрывал кусочек не до конца заштопанной ткани, что закрывала отверстие. В него он положил карты, поправил ткань прикладывая к матрасу и застегнул булавкой два куска ткани. После же придавил, что бы тот лег равно. Проделав махинацию не впервые, завалился на кровать, смотря в потолок. Пару раз он слышал шаги.       Даже думал, что отец идёт проверить, все ли по кроватям, и в панике хватался за часть матраса, ладошкой придавливая его сколько есть силы. Но никто так и не приходил. А потом и он уснул, забыв о шагах. Посчитал, что это просто вода от дождя стучит по протекающей крыше.       В доме у СССР было немного правил. Но если кто-то был пойман за нарушение этих самих правил, ему потом нехило доставалось. И одним из этих правил было: «Никаких азартных игр». К этому числу причислялись и карты.       Рейх опешил, отклонился от стола, облокачиваясь на стену. Впервые после проигрыша услышав, он это понял по-другому, совсем по-другому. Любить можно по-разному и как мать, и как друг, но в их случае только не как женщину. Это ведь невозможно! Если только СССР с ума не сошёл! Руки у Рейха задрожали от страха, ненависти и растерянности. Союз слишком пьян, в таком состоянии всегда несет какую-то чушь. Советский союз, который не давал гражданам даже намека на то что такое возможно, сидит, уже рыдая, кричит, что любит друга детства. Причем любит по-мужски, любит тело, душу, восхищается им, не девушкой, им.       Рейха по всему телу схватило оцепенение, к горлу поднялось что-то противное, неужели его сейчас вырвет? От чего же? От Союза! Нет, этого делать нельзя. Сдерживая рвоту, глотая ее, он скривился. В шоке он встал, подходя к выходу из комнаты, но идти спиной ему приходилось недолго. Упёрся в угол и, не оглядываясь назад, смотрел на коммуниста. Взгляды встретились, казалось бы, если сейчас что-то громыхнуло в зале. Да та же ваза разбилась, они бы не дёрнулись, не посмотрели туда. Они бы остались смотреть друг на друга. Нацист с широко открытыми глазами, Союз со слипающимися, что вот-вот закроются.       — Не убегай, Рейх. Успокойся! Я тебя не трону… Я знаю, насколько это жалко с моей стороны, но представь, что скажут люди, если я пойду лечится к доктору! Сам Советский союз и такое делает! Это же паника поднимется! — потёр глаза, надавливая на них. В глазах немного потемнело, но быстро отпустило. Но он всё так же видел нечёткую картинку из-за слез.       Подходя к тому Рейх, не боялся. Он скорее был немного растерян, но не больше. Положил руку на плечо, поглаживая. И начал того успокаивать. Пару секунд, а может больше, и он упрямо посмотрел на СССР, протягивая руку. Согнул ладонь в манящем движении, ему передали бутылку. Поболтав в ней жидкость, он отпил и покривился, затем поставил. В ином случае, Союз бы посмеялся от реакции на алкоголь Третьего, но не сейчас.       Сейчас, даже в нетрезвом состоянии он серьёзен. Да, он ревел, но всё же спина выровнялась, а слёзы уже были стёрты рукавом свитера. Небольшой панике придавалось тело, что сейчас ответит ему Рейх? А если он что-нибудь ляпнет, когда его увидят солдаты, люди или другие страны, да кто угодно! Этого Союз и боялся, ляпнет не то! Далеко не то, что надо! Вообще ничего не надо было говорить, а он все вывалил подчистую. Если и есть что-то, что заставляет СССР слабнуть и терять внутренний стержень, так это его дети и Рейх. И если весь мир знает то, что он дорожит детьми, то про второй пункт нигде не сказано. А сейчас раскрытие этой тайны под угрозой.       — Что же мне тебе сказать, Союз… Я думал… — Рейх покривился, опустил голову, натягивая улыбку, и поднял взгляд. Она была искренняя, немного смешная, в меру милая и смущённая. Но из-за полумрака в кухне это было почти не разглядеть, — Я думал, что один болен тобой!       Стало так тихо на кухне, что они услышали шелест листьев дерева, которое росло под окном. Причем не просто услышали. Послушали. Вслушались. И как ни странно, ничего в нем не нашли. Просто обычный шелест, который ничего в их жизни не определяет, который не определяет, как они завтра проснутся и проснуться ли вообще. Может уже завтра кто-то из них будет мертв. Но только они определяют это. Слова СССР, реакция Рейха.       Если бы СССР не выпил на бутылку больше, чем хотел, сейчас бы они оба не сидели тут. Если бы Рейх тогда все же сел в то чёртово кресло, Союз бы уснул, и они бы тут не сидели. Много между собой несвязанных вещей, казалось бы, создают картину будущего, того, что есть сейчас. И того, что было в прошлом.       СССР до того напряжён, теперь даже поднялся на ноги, конечно, опираясь на стол руками. Он не понимал, над ним что, издеваются? Опять? Рейх опять над ним издевается? Но увидев в глазах гнев, Рейх схватил за руку русского и снова заговорил.       — Нет, не злись! Я… ох, я, кажется, тоже болен. И давно! Я был в таком шоке, потому что… — он поискал глазами причины, а потом снова посмотрел на СССР. — Потому что не ожидал этого! Я думал, что это ужасно! Но знаешь, сейчас, когда это оказалось взаимно… я рад ведь…       Его перебили. Союз, размахивая рукой, остановил его внезапный поток речи. — Как это ты можешь такое говорит?! Мозг окончательно ушёл с орбиты?! Рейх, не говори такого! Это ужасно, и, хватит врать! Что ты говоришь такое?! Это невозможно и не смешно, разве все это на забаву походит?       — Нет, конечно! Что ты такое говоришь?! Я… долго думал. У меня было время подумать. Достаточно времени. Я понял, что не проживу без тебя! Зная, что ты будешь в безопасности, я тоже буду счастлив! Я столько пережил, находясь на твоих границах за последние месяцы! Но не умер, не совершил суицид! Хотя мог пойти на упокой за господином Адольфом!        — Если бы любил, не пошёл бы на меня.       Рейх впал в ступор, замученный собственными мыслями и разговорами. У него выступили слезы.       В слезах ничего ужасного нет. Проявление эмоции. Смеётся человек, плачет он или находится в стадии шока. Он испытывает эмоции, которые тоже нужно ощущать. Чувствовать. Так и они лакомятся трудным моментом, переломным в их отношениях. Не может такой разговор ничего изменить, даже если они притворятся, что ничего не было. Даже если станут опять поверженной страной и победителем, они будут знать тайны друг друга. Именно они вдвоём будут знать, что каждый из них болен, каждый переживает одну и ту же настоящую эмоцию друг к другу.       — Это был не я! Разве ты думаешь, что я этого хотел?! Нет! Никогда не хотел. Меня заставляли, ты же понимаешь, — Рейх уже еле-еле выговаривал слова. Крики, слезы, алкоголь, — всё повлияло на неразборчивую речь.       Оба уже сильно устали и готовы были вырубиться. Но им не давали шокирующие новости друг от друга. Из Союза выветрился алкоголь, Рейх полностью проснулся.       — Как я тебе могу поверить? Просто скажи, как? Если ты подлый, ты мне весточки об этом не послал, не предупредил, что не виноват!       — Но я хотел, честно! Просто все мои письма, действия и документы… Полностью всё пересматривалось, наблюдалось, я хотел тебя предупредить! Но всегда план срывался! Я даже не смог тебе это объяснить!       Союз присел, вздыхая. Не верит. Не хочет верить. Прикрыл лицо рукой и посмотрел через пробелы между пальцами.       — Ты докажи, что правда не хотел, — вскинул бровь в прищуре и настойчиво засмотрелся в ярко-красные глаза Рейха.       Третий томно выдохнул, тишина заполняла комнату. Быстро и стремительно. Так же, как и усиливался дождь за окном. Прошло, кажется, секунд двадцать пять тишины, когда дождь уже сильно бил по окнам, Рейх подвинулся поближе к столу, садясь ровно. Выглядел он замучено, но всё же начал.       — Шестая армия Паулюса отправилась в поход и не вернулась. Это было лишь начало в фатальной цепочке неудач. Двадцать третьего ноября 1942 года завершилось окружение группировки Паулюса под Сталинградом. В котел попало около трехсот тысяч человек. Как немцев, так и ваших союзников. Надвигаясь на шестую полевую армию, катастрофа грозила стать беспрецедентной для нас. А её глобальные последствия грозили обрушить… меня. Со Сталинграда и начались проблемы. Мы разбомбили город, чем себе же усложнили задачу прохода в него. Мы не могли взять его. Плюс, они так же допустили РККА с северной стороны города, из-за чего начались их постоянные контратаки. И ты думаешь, всё это я, если бы хотел, не остановил? Я дал возможность перепробовать всю прочность и моих, и твоих сил. А дальше мне осталась лишь наблюдать. Мы не могли наступить большими силами на Сталинград. Паулюс тоже молодец. Он, зная, что я желал, пошёл ко мне на уступки, услышал меня. Я и выговорил все, что думал, пока мы остались один на один. Он лишь грустно кивал. Договаривались списываться. Придумали свой шифр, — жадно вдыхая, он посмотрел в лицо Союза. Там было удивление от слов, что сказал рейх. От того, сколько он сказал.       И какой это всё имеет смысл. — Так я ему и переслал информацию о послаблением войск на Сталинград. Переубедил остальных, что план работает, и пошли первые ошибки в тактике, которые я делал специально! Дальше все полетело, как домино. Уничтожение армии Паулюса. Вам удалось наладить военное производство, так ведь? Если бы мы пошли с трёх сторон, вам бы было сложно это сделать, но я не допустил того, что бы мы смогли вас уделать. РККА росло. Ваши бойцы стали лучше ориентироваться на своих же землях. После чего было ещё множество жестоких боёв. Однако… после катастрофы шестой армии Паулюса, мы уже не смогли бы победить. А Адольф со всей свитой отчаянно оттягивали время, пока силы не закончились полностью. С каждой стороны погибали люди! Но я не виноват в этом! Я сделал все, что можно! Ты же понял наконец, что произошло? Я погубил себя специально, чтобы закончить все это!       — А какой тебе смысл этого?       — Мне жалко было мир… тебя, людей! Да, от моего имени творили все эти зверства, но я принял их на себя и пожертвовал собою!       СССР ринулся к Рейху, буквально отлетел от стула, тот упал, переворачиваясь вверх ножками. Обнял, поднимая со стула Рейха. Как давно он этого хотел. Объятий. Неважно каких. Дружеских. Вражеских. Грешника и пастыря. Спасателя и спасённого. Любимого. Просто объятия. Рейх в шоке тоже хватился за плечи Союза, цепляясь за них. Он не мог поставить ноги на пол, потому повалил носком ботинка табурет. И упёрся ногами на него. Переместил руки, обвивая шею Союза, обнимая дальше.       Неизвестно точно сколько они стояли, но стояли долго. Когда Рейха начали опускать, то погладили по голове. Они все поняли. В действиях, во взглядах друг друга. Союз, что его никогда не хотели придавать, что ради него пожертвовали всем, собой. Третий, что его любят по-настоящему, даже если как девушку, что простили, что готовы наладить отношения.       Следующие пару часов они провели за тем же столом. Сидели, пока не начало светать. Сглаживали углы между ними, пока снова не начали ругаться.       — Да, я понимаю, но ведь мы можем, что-то придумать? Мы же уже поговорили об этом!       — Ты понимаешь, что это — болезнь. Мы оба это понимаем, я хочу от этого избавится. Забыть о тебе, — гоготал коммунист, оскалив зубы.       — Ну так давай! Избавься от меня! Убей! Где пистолет? Стреляй! — Рейх встал, выходя на середину кухни, расставил руки, стал ждать, когда его убьют. Сделал подстрекательный жест рукой и задрал нос. — Ну? Хочешь же избавиться? Так давай!       Не выдержав, собеседник вышел. Грохот двери со стороны его же комнаты, шорохи, шаги. Вот он уже стоит перед Рейхом, к груди младшего подставляя дуло пистолета и выдыхает. Рей замирает на секунду, расслабляется, руки опускаются.       Он возвёл курок. Снял с предохранительного взвода, нажимая на спуск. Шёлк. Рейх вздрогнул. Не выстрела. Ничего. Ещё два коротких «шёлк» и тот опустил пистолет, кидая его на столешницу.       — Я не убью тебя. Хоть наперекор себе пойду, не убью.       — Тульский? — подошёл к столешке и взял пистолет в руки. Он, кажется, не слышал последней фразы, а может и не хотел слышать. — Тульский Токарев? Уху-ху… их ведь немного.       — У меня имеется, — напряжённо ответил коммунист, на что услышал фразу на подобии: «конечно имеется, хорошее оружие ведь».       Речь шла, о самозарядное пистолете ТТ (Тульский Токарев). Почему же именно его держал Союз в прикроватном ящике? Быстрая самоперезарядка, безопасность, лёгкое обслуживание, компактность. Лучшее, что можно было взять.       — Раз уж ты меня не можешь убить, дай сделать это другим. Подчиненным, например.       — Я не могу. Ещё идёт суд. И я просто не в праве в тебя ≪пульнуть≫, за это меня будет ждать наказание. И не хочу.       — Не хочешь? Ого, ничего себе, правда не хочешь? , — скорчил наполненную удивлением рожу в ухмылке, поворачиваясь к тому.       — Конечно, не хочу, идиот! Ох. Слушай, мы уже это об этом говорили сегодня. Просто… Я не хочу тебя отпускать. Это звучит очень странно, как слова сумасшедшего! Хотя, если я и хочу остаться с врагом всей моей жизни до ее конца, значит, так и есть! — у Союза перехватило дыхание, он облокотился на стол руками.       Сзади по спине словно молнией его погладила рука Рейха. — Я хочу, чтобы ты остался тут.       — А?! И как же это ты хочешь спланировать? Да забей на эту затею…. Ты знаешь это невозможно, — грустно ответил, жонглируя словами собеседника, Рейх. — К тому же меня скоро разделят или заберут в какую-то глушь, выделят там однокомнатную квартирку и засяду я на дно, как все остальные. В любом случае, если суд ещё идет, со мною что-то да сделают.       — Нет. Не сделают…. Ты сбежишь… — Рейх повернул голову на Союза и убрал со спины того ладонь. Смотря на реакцию, Советский поставил руки на плечи Рейха, наклоняясь вперёд к нему. — Так. Ты «сбежишь», я скажу всем, что ты свалил за тридевять земель, пока я спал. Начнется поиск по всему миру… но, тебя не найдут. Мы тебя спрячем! Прямо здесь! В этом доме. Мы не будем тебя отпускать больше никуда, кроме дома и заднего двора, и все будет хорошо.       Рейх отошёл, скидывая с себя руки и упёрся в столешницу задом.       — Worüber redest du? (О чем ты говоришь?), — Рейх судорожно встряхнул головой и снова посмотрел на Союза. Солнце уже поднималось. Восход полон нежности, после дождя он был холодным. Тона были светлые, легкие, голубые, розовые, однако только взглянув на него поймёшь — осень. Казалось, время создано для таких разговоров. А ещё оно создано для смерти, но умирать сейчас никто не собирался, а вот разговор продолжался. — Зто абсурд!       — Как абсурд? Почему нет? Я не хочу, что бы ты когда-либо от меня уходил! В чём проблема?       — Ты мне сам её озвучил. Было бессмысленно продолжать разговор. Рейх подошёл к раковине и набрал воды в ладони. Плеснул на лицо, а потом ещё раз и ещё, вытер кухонным полотенцем. Да, хочется, но колется. И в данном случае это будет очень глупо, очень безрассудно, со стороны СССР особенно. Но ему уже наплевать, он признал свои чувства, хоть и больные, но его.       Он постоянно скрывал эмоции, постоянно прятал чувства. Лишнее дёрганье бровью в детстве при недовольстве и он точно знал.       Проявлять эмоции, в свое время, Союзу разрешали только из-за двух вещей: из-за боли физической и из-за радости. Однако радость должна была быть небольшой улыбкой. В противном случае, становясь на табуретку, он ощущал острую боль с другой стороны колена, до тех пор пока они не начинали кровоточить. А ещё было необходимо мило улыбаться гостям, знакомым и сотрудникам Российской империи. Каждый раз он улыбался, в голове проклиная этих людей, даже не зная их. Он знал одно, они очень циничны. Все до одного. Как правило, они общались с отцом только для того чтобы получить выгоду. А РИ, чтобы получить выгоду от них. И действительно, СССР яростно верил, что все они неправильные. Куклы. Что только могут беседовать с бокалом вина на таких светских мероприятиях. А потом приходить домой и снимать свои маски в зеркале видя тряпичную игрушку. Что вместо пудры и румян использует нитки, лоскуты ткани и иглу. Но Советскому было лишь восемь. Он уже забыл, что тогда искренне верил, что они неживые, и отец тоже кукла. Теперь же сам стал использовать нитки и иголки, только это называется сигареты и водка. А кожу он не снимает, снимает только свитер, хотя кажется, что кладёт на стул душу и сердце каждым вечером.       Так же это помогало Союзу постоянно стоять. Пока РИ переговаривался с другими странами и империями, СССР часами стоял за дверью зала переговоров. Точнее, он должен был стоять, но в основном он садился прямо на пол. А после его ругали, всё это повторялось.       — Я знаю, но почему нет? Ты хочешь умереть?!       — Нет, нет… Не хочу, просто, — Рейх шмыгнул носом, на кухне и правда было холодно. И если Союз, который согрелся алкоголем, был в теплом свитере, то Рейх в самой обычной рубашке и брюках. Однако брюки были тонкими. На начало осени пойдёт, но никак не для ноября. — Просто, я боюсь, за тебя, вдруг кто-то узнает? А что скажут твои дети? Они ведь живут тут!       — За меня не беспокойся, я имею у всех сейчас огромное уважение, так что никто на меня и не глянет. А дети… дети поймут.       — Можно тебя обнять?       Не дожидаясь ответа, Совкевича обняли, прижимаясь к груди. «Полторашка» казался таким тараканом по сравнению с Союзом, что из можно было спутать с сыном и отцом. Конечно, тот что-то выпалил по типу: «Н-не…» но быстро заткнулся, когда его уже прижимали к себе.       — Ты хочешь пожертвовать своей безопасность ради того, чтобы со мною ничего не произошло? — переспросил Рейх, задыхаясь в душном помещении. Хотя на кухне было очень свежо, имелось открытое окно, с которого легонько дуло. Но душно ему было от ситуации, от положения, но менять он ничего не спешил.       — Да, хочу попробовать.       Четыре часа. Ровно четыре часа. Если, конечно, часы на стене не врут. Рейх сидит на полу, ноги сложены жабкой одна на одну, СССР рядом на корточках топит печь. Она стоит по середине кухни, слева от входа. Вспоминая старые моменты, они посмеиваются. Они знают, что больше такого не будет никогда. Возможно, в их «совместной», если так можно сказать, жизни будут ещё веселые моменты. Но трагедия, длившаяся не один год, уже не забудется ими. Да. С Рейха сняты все подозрения. Но это не поможет в миг построить дома, что были разрушены. Не помогут так же и его извинения, они не скроют шрамов на спине и пояснице Союза.       Вот снова по комнате от угла к углу пробегает звук заливного смеха Рейха, Союз улыбается. А с зала на эту картину ошарашенно смотрит со слипшимися от сна глазами Россия до тех пор, пока Рейх, поворачиваясь в сторону стола, не заметил его.       Россия вздрогнул, а «дьявол» привстал, в ступоре отходя к окну.       — Рей, подай мне немного дров. Вот там, — не смотря, куском бревна указал на стопку из древесины, что лежала с правой стороны от камина.       Однако после того, как на его слова не отреагировали, он закинул последнее бревно и так же на корточках развернулся к наци, взгляд которого был направлен в коридор. Союз встал, отряхнул руки от ошмётков древесины, вопросительно смотря в сторону двери.       — Россия? Ох, черт… Почему ты не спишь? , — грубо отрезал русский, повышая голос.       Ребенок отступил на два шага. Нижняя губа затряслась. Но очень быстро тот выровнялся, наступил брови, задрал нос и вступил правой ногой на встречу к отцу. — Что он тут делает?! Почему он смеётся?! Почему вы… — договорить ему не суждено было, к нему подошли, перебивая.       — Ты можешь не кричать? Тихо быть? Замолкни, — сел на одно колено перед сыном и взял его за плечо.       Однако мальчик, хватаясь за руку отца, привстал на носочки и пытался вынырнуть с под тени Союза, выглядывая на нежеланного гостя. Свет контрастом бил с лампочки, освещая кухню и стол. По нему была разбросана закуска. Кастрюля, в ней две вилки для СССР и Рейха. Нож на досточке с другой стороны, и порезан неряшливо хлеб. Крошки из-за этого были практически по всему столу. Стояла одна тарелка с нарезкой: огурцы, помидоры, селёдка. Под столом у ножек валялись бутылки, порывшись в ящиках, они открыли ещё пару банок, но на этом решили закончить.       — Почему он здесь снова? — в тишине послышался вопрос от России.       — Я был вынужден доставить его сюда.       — Опять? И надолго он тут? Отец, почему сюда, скажите же!       — …иди спать. Россия, ты так мне и не сказал, почему ты тут, а не в кровати. Опять всю ночь не спал? Мне снова доставать ремень?       Россия поёжился и покачал головой, опуская ее. Ребенок, что уже шел с туалета, вдруг услышал смех. Можно уметь узнавать, а можно и нет голоса других. У кого-то они шаблонные, таких много, или ты просто плохо знаком с человеком. Потому и не распознаешь их. Но не этот смех, не этот голос.       Этот смех, плач, интонацию и акцент даже от одной встречи на всю жизнь останется с тобой. Будет снится во снах. Будет вспоминается в неподходящие моменты, и выгнать эти мысли будет не так-то и просто. И России он так же запомнился с первой встречи. И до последней запомнится.       Решил спуститься, не показалось ли ему и нет, не показалась. И очень странная картинка. Не укладывающаяся в детской голове.       Тот неловкий разговор Рейх не услышал. В очередной раз, когда его пытали в Сухановской, поранили и внешнюю ушную полость. Точнее, хотели достать до височной кости, а через нее перебраться в мозжечок. Однако, когда работники услышали о том, что какой-то из нынешних предателей СССР пытался сбежать, всполошились. Убежали, резко дёрнув железной тонкой палкой вырывая ее из уха Рейха. Барабанная перепонка была порвана, а полость среднего уха задета. Тогда-то Рейх и лишился слуха на левое ухо, а вторым же слышал как и раньше. Единственное потенциально претендующее на то, что Рейх мог услышать крик младшего русского «…скажите же!»       — Нет, отец, не надо. Я просто хочу знать, почему он здесь.       — Его зовут Третий Рейх, а не «он». Я тебе сколько раз говорил, в присутствии человека обращайся только по имени.       — А мне противно говорить его имя! Вы не отвечаете на мои вопросы!       — Давай об этом поговорим завтра.       — Почему не сегодня…? — Россию обняли за плечо, похлопывая.       — Тебе уже пора в кровать. Обязательно завтра, а сейчас я провожу тебя в комнату. А дядя Рейх подождёт.       Прошло немного времени, как на кухню снова зашли. Ребенок долго не хотел ложиться, но всё же его накрыли одеялом и оставили в своих мыслях.       — Так. Ладно. Пора уже и ложиться, — сказал коммунист, убирая со стола тарелки и еду.       Рейх ему кивнул и помог, кидая всё в умывальник. Хотя и было на улице пасмурно, а с окна вело ветерком. Солнце светило. Да, его было видно. В ноябре солнце было холодным, не грело. Однако лучами попадало в глаза.       — Да, и правда пора. Слушай, что же мы теперь будем дел… — не успел договорить Рейх. Его остановили ладонью.       — Давай обговорим все завтра. Завтра суббота, я буду дома… Мы обсудим то, что было и что будет дальше, ладно? — СССР задвинул стулья и всплеснул руками. — Ох, я уже засыпаю.       Расходились они как и прощались — недолго. «Хорошо выспаться», «До утра» последнее, что они слышали перед тем, как упасть на кровать. Союз на свою. Рейх же на гостевую. Да. Это была не его комната, может, скоро и станет его, но точно не сейчас. ***       — Папа, папа просыпайся! Уже полдень, мы есть хотим, пап? — за руку Союза дёргал Казахстан. Сзади же стояла приличная кучка детей. А в соседней комнате, за пять шагов от встревоженного России, открывал светло-розовые шторы Третий Рейх. В узорчик. В этом доме много чего будет в узорчик.