Some stories about us

- Что сегодня? – спрашивает Ван Ибо когда они вдвоем подходят ко входной двери. На много ли вокруг пустырь, а небо окрашено в розовый, будто сейчас очень-очень рано и солнце вот-вот покажется за горизонтом. Их домик выглядит хилым и покосившимся, будто за ним никто не присматривает и он отчаянно нуждается в паре крепких мужских рук, что смогут привести все в приличное состояние, но один лишь взгляд на него поселяет в сердце тепло, а живот начинает щекотать крыльями бабочек. Сяо Чжань задумывается на секунду, опустив руку на круглую дверную ручку, с которой там и тут слезла золотая краска. Он хмурит брови, бегая глазами по крыльцу, а потом его лицо проясняется и он радостно смотрит на Ван Ибо. - Давай сегодня обычная семья? Я зайду первым, и буду ждать тебя на кухне с ужином, а ты, - он тыкает пальцем в грудь своего собеседника, - вернувшийся с работы муж. Я узнаю как у тебя дела, и ты расскажешь какую-нибудь скучную историю с работы, а потом мы выпьем вина и пойдем на второй этаж, заниматься сексом в темноте нашей спальни. Ван Ибо усмехается на такой расклад и опускает ладони на бедра стоящего перед ним мужчины. Его голос становится чуть ниже, а на губах проступает игривая ухмылка. - Может, пропустим часть с ужином и историями, и сразу пойдем на второй этаж? Сяо Чжань легко шлепает его по плечу. - Да как тебе не стыдно! Я столько старался, целый день у плиты проторчал, а ты хочешь «пропустить часть с ужином»? Я подам на развод! Ван Ибо смеется, но покорно отступает, позволяя Сяо Чжаню совершить задуманное, и тот немедля скрывается за старой деревянной дверью маленького домика. Мужчина считает про себя до десяти, а потом принимает вид уставшего клерка, буквально изменяя свой облик: рваные черные джинсы и в тон им рубашка вмиг исчезают, уступая место блекло-серому официальному костюму-тройке с ослабленным галстуком. Он ерошит свои волосы, чтоб они выглядели так, будто он весь день просидел в офисе, маясь от скуки, и перекинув пустой внутри, но придающий образу завершенность, дипломат в левую руку, правой тянет дверь на себя, держась за ту самую обшарпанную золотую ручку. - Милый, я дома! – кричит Ван Ибо, устало опуская дипломат на тумбочку в коридоре. Он снимает свои старые поношенные туфли, наступая на задники, и заменитель кожи из которых они сделаны, сминается по линиям, которые появились от частого использования такого варварского способа. - Я здесь! – слышится из кухни, которая чуть дальше по коридору и налево, и Ван Ибо следует на голос, с тоской бросая взгляд на большие песочные часы. Сяо Чжань уже перевернул их, видимо, когда первым зашел в дом, и сейчас у них в распоряжении чуть больше двух третей песка, равномерно осыпающегося вниз. Ван Ибо качает головой, чтобы прогнать навязчивые мысли: он должен быть благодарен и за то, что имеет сейчас, а не жалеть себя и желать большего. - Так вкусно пахнет, - мягко говорит Ван Ибо, хотя на маленькой кухне, где Сяо Чжань мечется между неработающей плитой и шкафчиками с посудой, не ощущается ничего, кроме теплого застоявшегося воздуха и пыли. Несмотря на это, Сяо Чжань ярко улыбается, поворачивая голову к Ибо, и тот буквально тает, позволяя своему сердцу забиться чаще, выдавая своего владельца с потрохами для сверхчувствительного слуха ангела. - Ждал тебя, и ничего не смог поделать: ноги сами понесли на кухню, чтоб к твоему приходу приготовить что-то вкусненькое. Садись, - Сяо Чжань кивает в сторону низкого деревянного столика, накрытого белой скатертью с голубыми цветочками, - уже все готово. Ван Ибо занимает один из стульев, походу расстегивая пуговицы своего пиджака. Он подумывает о том, чтобы снять его и повесить на спинку стула или бросить на диван в гостиной, но потом решает, что если он поставит одно и два пятна соусом, то у Сяо Чжаня будет повод поругаться на него и это придаст их игре большую динамичность. Удовлетворенный своей идеей, демон решает, что пиджак остается. - Что интересного на работе? - Ох, совершенно ничего, дорогой. Разве что, - Ван Ибо делает вид, что припоминает какую-то странную историю, произошедшую сегодня в офисе, - Сун Цзиян сегодня, из отдела кадров, очень странно себя вел. Сяо Чжань ставит на столик две пустые тарелки, а рядом опускает столовые приборы. - И что же странного он делал? - Подходил к каждому работнику и спрашивал, что он любит больше: чай или кофе. Если говоришь, что чай – он обнимает тебя и дает пачку печенья, вот этого… - Ван Ибо в замешательстве пощелкал пальцами, - не могу вспомнить название. Ну, которое с сахарной присыпкой и корицей…еще постоянно крошится, если ты откусываешь, а не засовываешь его в рот целиком. - А, я понял, ага. Тоже не могу вспомнить название, - с улыбкой произнес Сяо Чжань. «Потому что ты понятия не имеешь, о каком печенье идет речь» - с улыбкой подумал демон. - Ну, вот он его раздавал. А если ты говоришь, что любишь кофе – то он сердился и начинал доказывать, почему именно чай лучше. В общем, очень странный типок. Сяо Чжань заканчивает сервировку стола как раз под конец рассказа Ибо, и мягко опускается за стол напротив. Теперь на белой скатерти в голубой цветочек стоят две пустые тарелки, возле них столовые приборы и стаканы для воды. В середине стола бутылка вина, слава всем, настоящего, и два бокала на длинной ножке. Ван Ибо берет на себя ответственность и откупоривает бутылку, разливая содержимое по бокалам, и Сяо Чжань с легкой тоской смотрит на него, такого обычного, выглядящего немного помято, удивляясь продуманности Ибо, ведь тот даже позволил легкой щетине проступить на щеках и подбородке. Ангел думает, что мог бы вечность проводить за такими вечерами, наполненными разговорами ни о чем, вкусной едой и немного терпким алкоголем. - Что ты так смотришь? - Ничего, просто подумалось, что я очень люблю тебя, - нежно отвечает Сяо Чжань, в ответ, на приглашающий кивок, поднимая свой бокал. - Ты же знаешь, что я тоже люблю тебя, - настороженно отвечает Ван Ибо. Он понимает, что ангел постепенно теряет свою маску и эта фраза была адресована Ибо-демону, а не Ибо-мужу, но изо всех сил старается удержать их маленькую игру, не позволяя иллюзии рухнуть так скоро. Они еще успеют утонуть в обжигающей тоске, когда по истечению короткого времени вынужденно покинут друг друга на неопределенный срок, чтоб потом снова воссоединиться на мгновение в этом крохотном старом домике. Сяо Чжань успеет пролить немало слез, пропитывая свою идеально мягкую подушку, упакованную в слепяще-белую наволочку, накрахмаленную и выглаженную, а Ван Ибо еще успеет сбить костяшки в кровь, поддаваясь накатывающей ярости и срывая ее на виновных в различных грехах душах. Все это обязательно будет, но потом, а сейчас они здесь, вместе, и стоит наслаждаться этим, а не тратить время попусту, предаваясь страданиям. - Конечно, знаю, - легко говорит Сяо Чжань и приосанивается на своем стуле, - просто напоминаю, а то вдруг ты забыл. Они едят невидимую еду из пустых тарелок, перебрасываясь тихими короткими фразами. Ван Ибо хвалит отменный соус, который Сяо Чжань подал к спагетти, а Сяо Чжань укоризненно отвечает, что у них сегодня на ужин ризотто. Ангел делает на пару глотков вина больше, чем ему стоило, и демон любуется его блестящими глазами, в которых сверкают звёзды. Он смотрит на розовеющие щеки, на влажные губы, между которыми то и дело мелькает юркий язычок, и мечтает выжечь это видение на сетчатке своих глаз, чтоб в любой момент иметь возможность посмотреть на такого Сяо Чжаня еще раз. Ван Ибо бросает взгляд на окно, что прикрыто лёгкими занавесками, и тяжело вздыхает: солнце уже давно вышло, сменяя нежно-розовый на яркое золото, и теперь постепенно опускается вниз. Здесь, на границе миров, время бежит куда быстрее, чем где либо. На земле прошло всего несколько минут, а в их собственных домах часовые стрелки не сдвинулись и на секунду. Такая уловка, лазейка которую они обнаружили во время поисков, стала той самой трещиной в асфальтном покрытии, сквозь которую пробивается тонкий росток травы в борьбе за жизнь. Это был их глоток воздуха и полиэтиленовый пакет на голову, одновременно спасение и разъедающий изнутри яд. Они получали шанс быть вместе, возможность чувствовать тепло друг друга, слышать мягкие голоса, пропитанные любовью, купаться в обожающих взглядах и делиться нежными поцелуями, но также, каждый раз умирали, покидая друг друга, понимая, что именно это прикосновение ладоней – последнее. Они были одновременно самыми счастливыми, находясь в маленьком домике, огражденные от предрассудков своих племен, защищённые от устаревших правил и законов, и самыми несчастными, понимающими, что все это лишь обман, иллюзия, сон который никогда не станет явью. - Ты тоже об этом думаешь, да? Ван Ибо отрывает взгляд от окна и смотрит на Сяо Чжаня, который держит свой бокал и понимающе улыбается. Он всегда понимает, читает Ибо как открытую книгу, а тот совершенно не против. Встретив ангела однажды, совершенно случайно, потерянного и растерянного, демон уже знал, что никогда не получит свое сердце обратно. Он долго игнорировал это чувство, обманывал сам себя, боролся, как мог: истязал тело на тренировках, срывал гнев на новичках, ходил на подпольные бои, ради того, чтоб избить и быть избитым, валяться на койке, залитой собственной кровью, и в хрипах шептать одно единственное имя, прочно засевшее в голове. Ничего не помогало, ничто не могло стать спасением от этого наваждения, от этой странной потребности, которая отдавалась зудом в костях и жжением в затылке. - А разве я могу не? Сяо Чжань улыбается. Он встает со своего места, и протягивает Ибо руку, за которую тот послушно берется. Ангел ведет его из кухни прочь, в гостиную, где на старом диване усаживает поудобнее, а сам забирается на колени. Он перекидывает ногу через бедра Ибо и обвивает руками его шею, их дыхания смешиваются в одно, когда Сяо Чжань чувствует на своих бедрах чужие широкие ладони. - Разве не ты говорил, что настрадаться мы можем и поодиночке? А когда вместе – должны наслаждаться этим шансом и не портить настроение другому своей кислой миной? Ван Ибо согласно кивает. Он поднимает одну руку вверх по телу ангела, и зарывается пальцами в короткие пепельные волосы, чуть надавливая на затылок, чтоб Сяо Чжань прильнул ближе. Тот легко поддается и чуть смещается вниз, чтобы удобнее расположиться в объятиях демона, пристраивая голову у того на плече. - Говорил, но, ты ведь знаешь, что игнорирование проблемы не решит ее, верно? Я просто задумался о том, что если мы все же нашли лазейку, может… Сяо Чжань тяжело вздыхает в его руках, и шмыгает носом. Ван Ибо молится, чтоб на шее не почувствовалась влага, и его мысли оказываются услышанными потому, что когда ангел говорит, его голос ровный и в нем нет зарождающейся истерики. - Может, Ибо, может. Но, мы пока не знаем наверняка, а потому, не стоит ли просто насладиться моментом и забыть о том, кто мы и откуда родом? Я перечитал все книги в нашей библиотеке, а там знаешь, - он тихо хмыкает, - знания всего мира, как бы, и там нет ничего про союз ангела и демона. Причем, абсолютно никакой информации: плохой или хорошей. Просто пустота, будто… - Будто все записи об этом уничтожили, - заканчивает за него Ван Ибо. - Верно, - грустно вздыхает Сяо Чжань. Он зарывается носом в шею мужчины и дышит его запахом. Теплым, чуть горьковатым, отдающим чем-то далеким, но родным, как запах сладостей, которые ел в детстве и теперь никак не можешь вспомнить их вкус и обертку, но отчетливо помнишь радость и счастье, которые вызывал их сладкий привкус на языке. Для него Ван Ибо пахнет отнюдь не конфетами, но домом. Настоящим, в котором на ужин подают спагетти с соусом, а не пустые тарелки; где интересуются твоим днем и планами на отпуск; где ругаются по мелочи и тонут в быту, а потом вырываются из этой серости при помощи случайного подарка или внезапного свидания в недорогом ресторанчике с отменной кухней и ужасной живой музыкой. Сяо Чжань мечтает о такой жизни. Простой и размеренной, для кого-то скучной, а для него – самой желанной и запретной, как то самое яблоко для Евы. Он бы с радостью покинул свой Рай и спустился в самый Ад, если бы это гарантировало ему вечную жизнь подле одного взбалмошного, местами глупого и наивного, но такого открытого и честного демона. Они сидят так еще немного, пока песок в часах неумолимо наполняет нижнюю колбу, а уходящее солнце за окнами погружает домик во мрак. Стены начинают дрожать, а с потолка сыпется труха, что означает лишь одно: их время на исходе. Ван Ибо помогает задремавшему Сяо Чжаню подняться, и аккуратно поддерживая за плечи, выводит его из рушащегося строения. Когда за ними закрывается дверь, проходит всего пара мгновений, слышится звук ломающихся досок, скрип половиц и звон трескающихся стекол, а после – тишина. Ван Ибо и Сяо Чжань стоят на пустыре, рядом с местом, где еще минуту назад был их маленький импровизированный дом. Они смотрят друг на друга с той самой болью, которая показывается лишь под конец, когда уже нет сил сдерживать ее, рвущуюся наружу диким зверем, и не могут подобрать слова. Они принимают свои истинные облики, и теперь за спиной Сяо Чжаня ослепляющей чистотой сияют крылья, возвышаясь над его головой, а Ван Ибо в смущении опускает глаза на свои копыта, которые больше не скрыть под человеческой личиной. Он чувствует мягкое прикосновение к своей щеке, и поднимает абсолютно черные глаза без зрачков, чтоб увидеть перед собой точно такие же белые, в которых стоят слезы. - Обещай мне, что эта встреча не последняя, - шепчет Сяо Чжань, как и всегда, когда они вынуждены прощаться. Никто из них не контролирует эти встречи, никто не может перенести их сюда по собственной воле: это происходит внезапно и спонтанно, как рождественский подарок в жаркий июльский день. Ван Ибо никогда не ощущал на себе июльского солнца, а Сяо Чжань понятия не имеет, что такое рождество, но они все еще могут подглядывать за жизнью на Земле, так что… - Я обещаю, - твердо говорит Ибо, и его настоящий голос раскатами грома отдается в ушах ангела, заставляя поморщиться. Они абсолютно разные, неподходящие друг другу, далекие как звезды, что никогда не встретятся. Сяо Чжань слепит демона своей белизной, отталкивает чистым сиянием, к которому не привык темный взор, а Ван Ибо задевает что-то внутри ангела, заставляя грудь заледенеть от чистого ужаса, а кожу покрыться мурашками. Но, несмотря на это они все еще сгорают в своей любви, стремятся друг к другу и стараются держаться за те крохи, что им подает мир. Они прощаются там, на пустыре, где под разрушенным домиком похоронены их мечты и надежды; где сквозь сухую землю пробиваются ростки их чувств, бережно оберегаемые минутами воссоединения; где они обнимаются, шипя от боли, и где звучат их тихие клятвы, согревающие сердце своей искренностью.