О хаосе и Призраке Оперы

      В математике хаосом называется некоторое поведение динамической системы, крайне чувствительное к начальным условиям. Ученые ещё толком не научились этот беспорядок контролировать, но Акааши в свои двадцать четыре хаосом не то, что управляет, он в хаосе живет.       Бокуто сгусток несгораемой энергии, беспорядок в пространстве, практически вечный двигатель и исключение из любого правила. Акааши — его личная инструкция по применению. Кейджи хорошо знает, какие нужно задать условия, чтобы получить необходимый ему конечный результат. Приготовить ему на завтрак не то, что он капризно попросил (даже в отсутствии нужных ингредиентов) — нет. Будет целый день нарочито громко вздыхать. Уговорить пойти Бокуто на оперу, потому что «Бокуто-сан, даже Хината изучал культуру Рио, это правда интересно» — да. Ведь всегда есть большой шанс, что Опера Гарнье в Париже впечатлит даже Котаро, и он потом ещё будет спасибо говорить за впечатления. Они уже это проходили.       Бокуто в свои двадцать пять — ребёнок в крепком, накаченном, совершенном теле спортсмена. Первые тридцать лет в жизни мужчины самые тяжелые и он — прямое тому доказательство. Но Акааши не чувствует себя родителем, совсем нет. Он скорее брат, лучший друг, направляющий и поучающий, просто парень, одинокий наблюдатель и тайный воздыхатель. А может и не совсем тайный. И уж точно не одинокий, учитывая количество его поклонниц. Кейджи облизывает взглядом широкую спину, так выгодно подчёркнутую костюмом, рисуя в голове картинки перекатывающихся мышц под почти прозрачной чёрной рубашкой, надёжно скрытой пиджаком. Он с благоговейным трепетом наслаждается совершенством Бокуто, пока внутри всё пищит от восторга, словно он какая-то фанатка в подростковом возрасте. Хотя повод определённо есть. Это же Бокуто Котаро, ас Японии и один из лучших доигровщиков страны. А ещё его муж. Его Бокуто.       Поначалу все идёт правда хорошо. Бокуто вертит головой на все 270 градусов (Акааши умиляется, ну точно сова), постоянно ухает, глядя на высоченные колонны, подскакивает к каждой скульптуре и восхищается окружающей позолотой. Высоко задирает голову, разглядывая рисованные потолки и кажется по-настоящему впечатлённым. Акааши расслабляется, почти полностью обращая своё внимание на окружающую обстановку, впитывая в себя несколько аристократичное поведение окружающих и наслаждаясь роскошными видами. Париж действительно впечатляет, они с Бокуто уже посетили множество примечательных мест, но театр потрясает обилием мрамора, игрой зеркал и огромной парадной лестницей, кажущейся бесконечной.       Котаро в белом костюме настолько гармонично сливается с величественной обстановкой, Акааши залипает и ловит себя на мыслях, что даже на свадьбе не был в таком восторге от его внешнего вида. Поэтому он замечает, что Бокуто притих, только когда они попадают в свою ложу. Кейджи хмурится, они мало того, что одни, так ещё и быстро отмечает, что оказались не в самых лучших местах. Ложи повернуты скорее друг к другу так, что видна только часть сцены. Придётся пострадать, чтобы что-то увидеть, и явно пожертвовать комфортом в шейных мышцах. Видно, что большая часть пришедших оказалась умнее — партер занят полностью, но Акааши успокаивает себя тем, что делает всей этой толпе одолжение. Не придётся шикать на Бокуто, когда тот начнёт комментировать происходящее на сцене.       — Бокуто-сан, вам что-то не понравилось? — услужливо спрашивает Акааши, но не может удержаться, поэтому внимание его приковано в основном к тёмно-красному бархату, в котором утопает зал.       — Акааши, — шипит Котаро.       — Прости, ты же знаешь, привычка, — Кейджи одаривает мужа ослепительной, но не слишком широкой, робкой улыбкой и видит, как янтарные глаза Бокуто мгновенно теплеют.       — Ты сегодня безумно красивый, Акааши, — Котаро наклоняется чуть вперед, но в зале резко гаснет свет и, что бы Бокуто не хотел сделать, теперь он просто испуганно подпрыгивает от неожиданности и вцепляется руками в кресло.       Зал утопает в аплодисментах, пока медленно поднимается занавес и, наконец, начинается представление. Акааши пришлось поддаться вперед, облокотившись на парапет, поэтому доходит до него, что Бокуто происходящее на сцене не интересует, не сразу. Кейджи переводит удивлённый взгляд то на руку мужа на его члене, то на лицо Котаро, пытаясь обработать информацию так же быстро, как когда-то на волейбольном поле. Получается плохо, потому что наглая рука отвлекает — сжимает член то крепче, то нежно поглаживает головку большим пальцем сквозь брюки. Мысли утекают в неправильное от сцены направление.       — Я же сказал, Акааши, ты сегодня безумно красивый, — Бокуто выдыхает горячий воздух, наклоняясь прямо к уху Акааши, пуская по всему телу мужа табун мурашек.       Кейджи пытается сфокусировать взгляд на лице перед собой, стараясь контролировать своё тело. И ведь смотрит Бокуто даже не нагло, не игриво, а скорее заискивающе, просяще, словно щенок, большими-большими янтарными глазами. Акааши едва удерживает стон — подлый трюк мужа, на который он не может не повестись. Чёрт, но нет, Бокуто, нет. Определённо точно и совершенно бесповоротно. Только не здесь, ну зачем опошлять такое величественное место. Фу, Бокуто, плохой мальчик.       Член уже стоит колом. Ну, потому что это же Котаро, Акааши заводится с пол-оборота от одного его присутствия, а тут он ещё и окружил, полностью завладел всем пространством в этой теперь уже тесной, душной ложе. Кейджи уже вовсю подставляет шею, музыка отходит даже не на второй, на пятый план, сразу после обжигающего дыхания, страстных укусов, удушающих поцелуев и рук, блуждающих по телу. Акааши тянется к Бокуто в ответ, но тот быстро перехватывает, крепко сжимая кисти.       — Ты не отделаешься простой дрочкой, Акааши, — хрипло выдыхает Котаро, — Ты обалденный в костюме и на свадьбе у меня появился новый кинк, но не было времени опробовать его на деле.       Кеджи едва успевает ахнуть — Бокуто хватает его за руку и тащит в самый дальний угол за занавески. Приглушённый свет в зале, яркая сцена и громыхающая музыка с высоким пением наверняка скроют их страсть от любопытных глаз остальных гостей, но чёрт, они собираются перепихнуться в одном из самых известных и значимых театров оперы и балета мира. И это чертовски заводит. Акааши чувствует себя по-настоящему грязным и порочным, но эти мысли будоражат сознание, а кровь кипит от прижимающегося сзади, не менее возбуждённого Бокуто.       Кейджи упирается щекой прямо в бархат, такой мягкий на его счастье, член пульсирует от недостаточного внимания, а сзади всё зудит — Бокуто трётся промеж ягодиц прямо в брюках, но с его размером ощущения уже запредельные. Акааши даже не пытается сдерживаться и восхищённо стонет, откидывая голову мужу на плечо, подставляя губы под рваные поцелуи. Он уже даже не пытается думать о том, что надо быть выше хотелок Бокуто, быть рассудительнее, быть голосом разума в их тандеме. Но, по правде говоря, в его душе тоже живут чертята и огонь Котаро их только подкармливает.       — Бокуто-сан, хватит дразнить меня, — шепчет Акааши, когда пальцы мужа снова и снова проходятся по члену в таких тесных брюках. Этого уже давно ничтожно мало.       — Ты помнишь, что это единственный случай, когда ты можешь так называть своего мужа? — хрипит Бокуто, снова обжигая дыханием ухо и шею.       Зато теперь его пальцы медленно поглаживают губы Акааши и тот, наученный опытом, нежно облизывает три и быстро втягивает в рот. Бокуто стонет, носом зарываясь в макушку и шумно вдыхая мятный запах шампуня, пока Кейджи посасывает пальцы, орудуя между ними языком, иногда слегка прикусывая. Свободной рукой Котаро вытягивает заправленную рубашку мужа, а после суетливо расстёгивает ремень, но брюки не спускает. Пока. Кейджи сильнее выгибается в спине, хочется больше, и он выпускает пальцы изо рта, оставляя ниточку вязкой слюны, тянется к губам Бокуто и охотно сталкивается с шустрым языком мужа. Акааши чувствует, как ладонь Котаро лезет в брюки, сразу под нижнее бельё, быстро оглаживая ягодицы и не церемонясь, вставляет сразу два пальца. Кейджи отрывается от желанных губ только ради судорожного вздоха, его так резко прошивает удовольствием, что в глазах на секунду темнеет. Кажется, Бокуто перестарался с прелюдией. А может это он сам слишком завёлся, ведь осознание, что это общественное место, всё ещё давит. Их могут случайно заметить. В ложу могут войти. Может произойти что угодно.       — Ещё, Бокуто-сан, прошу, хочу больше, — между стонами выдыхает Кейджи, когда Котаро резкими движениями входит и выходит, периодически растягивая пальцами стенки на манер ножниц.       Бокуто глухо рычит. До Акааши поздно доходит, что тот сам мог быть уже возбуждён до предела, а ведь он даже не прикоснулся к члену Котаро. Бокуто выходит так резко, что Кейджи готов почти расплакаться от внезапной пустоты, но муж быстро расстёгивает ремень, слегка приспускает сначала свои, потом его брюки и, наконец, приставляет стоящий колом член к пульсирующей дырочке. Бокуто входит резко, даёт лишь пару секунд на то, чтобы Акааши перетерпел боль, и начинает вбиваться голодно, размашистыми толчками. Кейджи только стонет, утопая в наслаждении проходящими по всему телу разрядами тока, растворяется в сладкой неге, чувствуя только восхитительную заполненность и шлепки кожи о кожу. Котаро аккуратно обхватывает одной рукой мужа за шею, лишь слегка сжимая, притягивая лицо ближе. Он совсем не душит, но Акааши катастрофически не хватает воздуха, поцелуй выходит смазанным, отрывистым и по-настоящему влажным.       — Ака-а-аши, — стонет Котаро, перемещаясь к шее, оставляя на ней мокрые дорожки. Он неистово кусается, но тут же зацеловывает покраснения от собственных зубов, — Ты такой потрясный и только для меня, Акааши.       Бокуто начинает толкаться в каком-то совсем диком темпе, агрессивно вбиваясь в тесное нутро, выбивая из мужа стон за стоном, сбивая и так прерывистое дыхание, быстро подводя к пику. Сознание Акааши во всю плывёт, всё тело дрожит в предвкушении кульминации, он вспоминает о собственном нетронутом члене и быстро запускает руку в брюки. Хватает пары движений и шумного дыхания Бокуто за спиной, вкупе с его постоянно проходящим по простате членом, чтобы Кейджи бурно кончил в собственную ладонь. Котаро кончает следом глубоко внутрь, и не в силах остановиться, делает ещё пару замедляющихся толчков. Акааши чувствует, как тот наваливается ему на спину, и они оба чуть не падают, но Кейджи вжимается всем телом в бархатную перегородку ложи.       — Ты меня раздавишь, — голос неожиданно хрипит, а в голову врывается громкий оркестр. Он настолько забылся, что совершенно забыл про во всю звучащую оперу, ради которой они вообще-то сюда и пришли.       — Акааши, нам надо как-то привести себя в порядок, — бурчит Бокуто, но всё же отстраняется, аккуратно выходя из тела.       «Чёрт». Это всё, что приходит Кейджи в голову в данный момент. Они наверняка теперь все растрёпанные, пиджак и брюки с противными складками, а потные рубашки вообще останется только выкинуть, после таких активных забав. Это он ещё старается не думать о собственной сперме в кулаке и о той, что вот-вот побежит у него из задницы по ягодицам и ногам. Чёртов Бокуто Котаро.       Акааши не приходит в голову ничего лучше, кроме как взять платок из нагрудного кармана пиджака. Прощай шёлк, прощайте роскошные костюмы. Они молча приводят себя в порядок, молча возвращаются на места. На их счастье, опера продолжается, хотя очевидно, что первый акт подходит к концу. Акааши старается не думать о том, что сейчас было, мысленно прогоняет и смущение, и совесть и проклинает свои наверняка горящие румянцем щёки. Он собирается игнорировать Бокуто всё оставшееся время, потому что, чёрт возьми, он шёл за просвещением, красотой, совершенством музыки и роскошью архитектуры.       — Ака-а-аши.       Игнорировать.       — Ака-а-аши, а когда мы уже увидим Призрака Оперы? — сбивчиво шепчет Бокуто ОПЯТЬ обжигая ухо горячим дыханием. Серьёзно, может он хотя бы спрашивать, не задевая при этом эрогенные зоны?       Над своей способностью игнорирования Акааши ещё стоит поработать.       — Какого ещё призрака?       — Оперы. Я в интернете читал. Думал, мы идём за острыми ощущениями, чтобы увидеть настоящего призрака.       Акааши таки отрывает взгляд от сцены, потому что тот факт, что Бокуто спустя столько лет всё ещё поражает его — удивителен. В хорошем или плохом смысле, Кейджи ещё не решил.       — Никакого призрака не существует, так называется роман, по которому ставят мюзиклы. Это выдумка по большей части.       Бокуто чертыхается и обиженно скрещивает руки на груди.       — Ну а где хоть знаменитая пятая ложа? — бурчит Котаро, но Акааши уже видит, как весь интерес мужа к этому месту испаряется со скоростью звука.       — Бо, милый, мы как раз сидим в этой самой пятой ложе. Ты разве не видел таблички на входе? — Акааши слегка приподнимает брови, пока губы дёргаются в едва заметной снисходительной улыбке.       Янтарные, блестящие в полумраке глаза Бокуто мгновенно расширяются в самой настоящей панике.