euthanasia

Среди сотен сверкающих платьев, стен, обвешанных произведениями искусства, толп пьяных в обнимку со своими жёнами, блистательно одетыми и накрашенными, я видела лишь её. Я никогда не забуду её взгляд: выразительный, яркий, живой, словно лучик света пробился из пугающего мрака, с которым она подошла ко мне и протянула свою крохотную бледную ладонь. — Я Лидия Мартин — Стайлз. — улыбнулся я. — Стилински — Приятно познакомиться. — она снова улыбнулась, менее лучезарно, но всё так же естественно, без грамма фальши и напыщенности. — И мне. В тот вечер мы проговорили с ней все время балла. Она смеялась над моими глупыми шутками, она слушала мои истории с таким интересом и вовлеченностью, которых я не видел прежде никогда. Янтарно-рыжие волосы были аккуратно перехвачены заколкой, но пару вьющихся прядей все-таки выбились и лежали на фарфоровых висках. Аккуратные черты делали её больше похожей на мрамор, нежели на реальную девушку, и если бы не эти серо-зелёные живые глаза, я бы мог спутать её с одной из статуй великого мастера. Мы познакомились в мае. Стояла тёплая влажная погода, но приятная — не было ни жарко, ни холодно. Тем не менее Лидия, одетая в лавандового цвета платье, немного подрагивала, её открытые хрупкие плечи едва заметно шевелились и покрывались маленькой россыпью мурашек. Я влюбился. Раз и навсегда. Когда начались танцы, мне даже не пришлось её приглашать — она просто взяла меня за руку и повела в центр огромного зала. Зазвучала приятная, медленная мелодия, я положил руку ей на плечо и талию, она обхватила обеими меня за шею и слегка прижалась, опустив взгляд в пол так, что я смог рассмотреть каждую из длинных тёмных ресничек. Вздохнув, девушка подняла глаза на меня, и я просто растворился в них. Мы начали танцевать, сдержанно, аккуратно, без лишних движений. Она двигалась в идеальный лад с музыкой, словно это была она, она — музыка, и она решает, какой звук появится следом. Она сливалась буквально со всем, в каждой мелкой детали, в каждом углу и потолке зала она идеально подходила всему. Это была её стихия, высший свет у её ног. Музыка стихала не скоро, но Лидия все никак не уставала и требовала все больше и больше. Наконец все стихло, и я убрал руки с её тела, но только она своих убирать не собиралась. Мы стояли в самом центре зала, она обнимала меня за шею и смотрела снизу вверх широко распахнутыми глазами и словно чего-то ждала. Словно она знала, что произойдёт дальше и была заранее готова. Видимо, не найдя во мне ответа на тысячи своих вопросов, она все-таки убрала руки и проследовала к дверям выхода. Я вышел за ней, оттолкнула тяжёлую деревянную дверь, оставив все голоса и шум за стеной. И чем дальше я уходил по тёмному коридору, тем больше все казалось мне нереальным, выдумкой. Я шёл на шорох её шагов. Лидия оттолкнула очередную дверь и вышла на веранду, я поступил так же и уже вскоре поравнялся с ней. Девушка сложила руки на забор, положила на ладони аккуратный подбородок и смотрела в тёмное небо, словно маленький ребёнок, впервые увидевший звезды. Её взгляд говорил о том, что она видит звезды уже в сотый раз, но умение им радоваться, как в первый, я ценил куда больше. — Как красиво… — прошептала она. Я подошёл поближе и посмотрел в небо, но ничего не смог разглядеть. Заметив моё замешательство, она аккуратно взяла мою руку и указала в небо, куда-то в темноту. И вдруг я заметил мерцание. Улыбнувшись, лишь тогда обратил внимание на её пальцы, обвитые вокруг моего кулака, и она сразу ее отпустила с довольным видом. В тот вечер Лидия Мартин научила меня находить звезды даже в самую тёмную ночь. Я потянулся вниз, движимый каким-то наваждением, к её губам, но та лишь положила пальцы на моё лицо и слегка отстранилась. Я смутился и сделал шаг назад, но ее рука меня остановила. — У нас ещё так много времени, Стайлз. — улыбнувшись, девушка пожала плечами и повернула голову на бок. — Не стоит торопиться. Я кивнул и вернулся поближе к ней, тоже положив руки на забор и запрокинув голову к небу. Из зала все ещё доносились едва слышимые вскрики, смех и быстрая музыка, но все это было не важно и мизерно, казалось какой-то полной чушью, ненужной, нереальной. Мы смотрели на звезды, и я таял, исчезая все больше и больше. Она смотрела на небо ребяческим, совсем юным, взглядом, водила пальцами, пытаясь указать мне на созвездия, рассказывала, как в детстве сбежала из дома, чтобы погулять одной по лесу, и заблудилась. Рассказала про её семью и двух гончих собак, про первую охоту на уток с отцом. Я слушал, не отрываясь ни на минуту, задавал вопросы, и она разгоралась ещё сильнее. И я ловил и запоминал каждое слово, ведь каждая крупица информации о ней мне тогда казалось драгоценной. В следующий раз мы увиделись, когда наши семьи выехали в свои дома у озера. Я сидел в своей комнате, читая очередную литературную чепуху, чтобы скоротать время до выхода, как вдруг в окно постучали. Открыв ставни, я высунулся и увидел её. Девушка была одета в мятно-белый сарафан и аккуратные чёрные туфли. Стоя в этом наряде в сантиметрах от грязей лужи, она все-таки дотянулась, чтобы привлечь к себе внимание. Я выбежал на улицу с такой скоростью, словно за мной гналась стая диких собак, настолько я был рад встрече. Когда я выбежал, она уже сидела на ступеньках, а увидев меня, тотчас поднялась и протянула мне руку в качестве приветствия. Никогда раньше не жал ладонь девушке, но этот её жест мне показался даже милым, настолько это было забавно и необычно. Впрочем, она была вся такая. Обычная, прямолинейная, простая. Не обиженная никем, не столкнувшаяся со всеми тягостями этой трудной жизни. Она взяла меня за руку и потянула к полю, за которым и было расположено большое, но неглубокое озеро с кристально чистой голубовато-зеленой водой и песчаным дном. Я любил это озеро, в детстве часто приезжал сюда и проводил время с деревенскими детьми, полностью с ними поравнявшись и забыв о своём статусе. Мы шли по земле, не боясь испачкать свою одежду, колосья били нам по рукам и ногам, но мы даже не думали останавливаться. Наконец добравшись, мы сели прямо на песчаный берег, и она начала расплетать свои косички. Из-под небольшой белой шапочки кудрявыми волнами спустили до самой поясницы пушистые волосы, пахнущие не дешёвыми духами. Чёлка упала на лоб, и девушка так смешно и лаконично попыталась её сдуть, но ничего толком и не вышло. Она казалась такой маленькой. Маленькой и абсолютно беззащитной. Мне вдруг захотелось стать её опорой, её защитником. Приподнявшись, Лидия сняла свои туфли, обнажив худые щиколотки и стопы, и побежала к воде. Залившись смехом, она зашла по колено, намочив свой сарафан, но её это абсолютно не заботило. Покачав головой, я ринулся за ней. А как иначе могло быть? Я залез в воду по самую грудь, и Мартин подошла, окунувшись по самую шею. Она взяла руками мою лицо и притянула к себе, быстро и мягко поцеловав, после чего сразу отпрянула и пошла к берегу. Выйдя на горячий песчаный берег, мы взялись за руки и откинулись назад, прямо так, в мокрой насквозь одежде. Я лежал головой на небольшой участке травы, она — прямо на песке, и тот красиво забился в её рыжие пряди. Она смеялась, мы говорили без остановки, до смерти друг по другу соскучившись. — Ты когда-нибудь любила? — Ни разу. — сказала она с такой нежностью и простотой, что я даже позавидовал такому настрою. Я видел её совершенной. Мгновение. Мы читали у неё в комнате, ели за одним столом и проговорили ни одну ночь напролёт, просто не в силах оторваться друг от друга. Однажды, когда мне надо было уходить, уже близок был рассвет, и небо приобрело светло-розоватые оттенки. Она вдруг остановила меня в самый последний момент, когда я вставал на подоконник, чтобы вылезти из окна. Тонкие холодные пальцы сплелись с моими, я присел на корточки, а она подошла ближе и, встав на носочки, уткнулась носом мне в шею, поцеловав. Отстранившись, она улыбнулась так ярко и живо, что я готов был расплакаться от счастья и волнения. Я шёл домой, улыбаясь, и все внутри трепетало и пело, по коже бежали электрические разряды, я словно не шёл — я летел, и эта ночь была так прекрасна, что я смог найти звезды сам, пока забирался к себе в комнату. Я просидел до момента, когда солнце окончательно встало, не мог уснуть и вновь и вновь пересматривал момент ночи. Через два месяца подобных ночных посиделок я сделал ей предложение. На балу к ней приставал тип лет на двадцать старше её, я подошёл, тот накинулся с обвинениями и кулаками. Мой разбитый нос, кровь хлещет на безупречный паркет и брызгами захлестнула идеальное розовато-голубое платье Мартин. Я сидел на табуретке, она держала меня за руку, пытаясь успокоить и отстранить меня от боли. Ссадина на щеке болела сильнее носа, хоть и выглядела обыкновенной царапиной. И в один миг я вдруг понял. Понял, что смог защитить её. И в миг захотелось защищать её ещё сотни сотен раз, быть всегда рядом, быть её мужем. Следующим утром я взял у отца кольцо моего прадеда, пошёл к Лидии, и, перелезая через забор, как обычно упал в небольшую, но грязную лужу. В испачканной рубашке и мокрых насквозь ботинках я подошёл к окну, и она тут же его открыла. Я взял её за руку и надел кольцо. Улыбаясь, она кивнула и едва слишимо произонесла: «Да». Она притянула меня к себе, поцеловав, твёрдо, гордо, словно уже обладая мной на все сто процентов. А это и правда было так. В тот момент я окончательно привязался к ней. Я стал её. Через год у нас родился сын. Меня не пускали в комнату во время родов, и я извел сам себя до трясучки и потери дыхания, пока ждал новостей. И вот, дверь открывается, меня просят зайти, и я вижу её. Уставшую, измученную, но всё с той же яркой лучезарной улыбкой на лице. Она держала нашего ребёнка. У меня родился сын. С двумя дочерьми вышло страшнее, я чуть не потерял и Лидию, и их — двух близняшек. Когда Мартин поправилась, мы вышли с ней гулять одни, оставив детей няням. Она села на небольшие качели, я аккуратно её раскачал. Остановил, когда та махнула рукой — я знал, что её может начать тошнить, если подталкивать слишком часто и сильно. Я сел к ней, она положила голову мне на плечо, сплетя наши руки. И мы сидели так до самого вечера, вспоминая нашу первую встречу, первый поцелуй, моё предложение ей, день нашей свадьбы. Она была моим всем. Моим лучшим другом, моей любовью. Я был с ней до самого конца. К сожалению, он наступил куда раньше, чем я мог себе представить. Я не смог её защитить. Это произошло годы спустя, девочкам исполнилось по шесть, старшему сыну — пятнадцать, вырос хорошим, честным человеком, пошёл этим в мать, буду честен. Поздней ночью мы ехали к её сестре в гости. Девочки спали на наших коленях, сын сидел у окна кареты, то и дело поглядывая в окно. Он говорил, что видеть что-то в темноте, а я лишь смеялся тому, что он в своём возрасте верит в сказки об этом лесе. Ходили слухи о вампирах и в целом нечисти на этом участке дороги, но кто в это верил? Наш сын. И Лидия. Она не спала, а сидела, прижавшись ко мне, словно все та же маленькая шестнадцатилетняя девочка, которой я встретил её впервые. Вдруг раздался шорох — его я уже услышал, и что-то внутри подхватило сердце и откинула в ноги, в самые пятки, словно провалилась все разом. Я не верил, но поддался страху жены и сына, и даже сильнее прижал Лидию к себе, тем самым приблизив к себе и дочерей. И вдруг… Удар. В колесо. Мы тут же переворачиваемая и летим в овраг, я вылетаю через окно и падаю в траву в паре метров от карты, где лежала моя семья. Неведомая сила не позволила мне подняться. Что-то ужасно жгло на шее, но я не мог пошевелиться. Я видел лишь красные огни чьих-то глаз. Когда воздух снова поступил в лёгкие, я приложил все силы, чтобы подняться и пополз к перевернутой карете. Сына придавило колесом. Обе дочери, свернувшись, прижавшись друг к другу лежали с открытыми глазами. Они не моргали. Они были мертвы. Слезы хлынули из моих глаз, я винил себя и не мог поверить, что все, что происходит, реально. Лишь найдя Лидию, я понял, что произошло. Человекообразное существо с ярко-красными горящими глазами сидела у её тела. Я со всей силы кинул в него подхваченный с травы камень, но оно даже не шелохнулось. Камень не долетел — мне не хватило сил. Я дополз до Лидии, которая ещё кое-как продолжала дышать, когда силы окончательно покинули меня. Я сжимал её руку, шепча, что все будет в порядке, что люблю её. Её последними словами было: «Больно». «Помоги мне…» Существо нависло надо мной, смотрел своим совершенным, даже красивым человеческим лицом, обезображенным пролитой кровью. Тогда рана на шее зажгла ещё сильнее, и я не смог сдерживать крик. Я завопил, что было сил, меня ударило судорогами, я визжал, словно ребёнок, первый раз испытавший боль. Но то, что происходило со мной в то мгновение, выходило за все рамки человеческой боли. Оно было сильнее всего, что я когда-либо чувствовал. В этой боли я потерял в себе человека. Я перестал быть собой. Выдохнув, я закрыл глаза и провалился в темноту. Открываю глаза, в нос бьёт резким запахом мокрой древесины и сырости. На мою попытку встать меня тотчас что-то сковывает, и вскоре я понимаю, что это цепи — мои ноги привязаны к кровати — на самом деле мало походившей на кровати, просто свал старых потресканных ящиков. Запах земли и пыли. Запах… Крови. Я кое-как осмотрел себя, пытаясь понять источник, но всё моё тело было чистым — странно — я ведь терял сознание будучи весь в крови. И тут меня накрыло осознание. Лидия мертва. Мои дети погибли. Из глаз сразу же машинально хлынули слезы, и я заскулил, отвернувшись к одной из стен каморки, в которой был заперт. На мои вскрики раздались тяжёлые, но аккуратные шаги. Перед глазами было лицо дочерей, в ушах гудел шёпот Лидии, я видел, словно наяву, сына, придавленного насмерть телегой. Щелчок, замок открыт, скрип двери. Ко мне из темноты вышел небольшой и приземистый человек, я бы даже сказал, старик. В его руке был фонарь, но я не чувствовал на себе света, словно он проходил вовсе сквозь меня. — Где моя… Семья?! — Ты не помнишь? — прошептал старик, и по голосу я точно понял, что не ошибся. Хриплый, уставший, даже измученный. Удивительно, но я не чувствовал ни капли боли. Как то, что я испытывал ночью, могло пройти так быстро и легко? И почему, черт подери, я не мёртв? — Помню, но… Было темно. И я не знаю, что произошло. Чем оно было? В ответ молчание. Я слышал потрескивание свечи в соседней комнате, слышал удары капель дождя за пределами дома, и то, как они бьют по иголкам сосен, как падают с шишками на мягкую мокрую землю. Я чувствовал запах пота и еды. Я чувствовал все. — Ты спас меня? — откашлявшись, прошептал я. Движения были скованы, но я не чувствовал, чтобы что-то на меня давило° — Спас? — прохрипел старик. — Тебя спас не я. И вряд-ли бы я это назвал спасением. Стоило мне чуть податься вперёд, как раздался треск цепей. Они раскололись с пугающей лёгкостью, словно были сделаны из бумаги. Но осмотрев, я убедился — они из металла. Что… Я поднялся на ноги и почувствовал внезапный прилив силы. Откуда она могла взяться после такой травмы? Старик немного отпрянул, словно испугавшись. Но что делать, если я боюсь его и… Себя… Ещё больше?! Старик осторожно коснулся моей спины и направил к зеркалу. Я напрягся, делая плавные шаги, но всё выходило рвано, резко, словно бы нервно. Подойдя к зеркалу, делаю вздох и осторожно поднимаю глаза, словно боялся того, что предстоит увидеть. Я готов был к ранам, ожогам, да к чему угодно, но всё лицо было цело. Лишь имело странный белесый оттенок. И вдруг я заметил ещё одно изменение… Мои глаза потеряли свой шоколадно-медовый цвет. Они были… Ярко-алыми, будто бы светились. Я тут же отпрянул от испуга, и тотчас оказался у стены напротив, сильно в неё ударившись. Да так, что с верхней полки что-то вот вот бы упало, но я успел это заметить и сразу, с ужасающей реакцией, поймал старую пыльную вазу. Я только опустил на неё взгляд, как сразу же сумел разглядеть каждую песчинку, каждую пылинку. Подняв глаза, снова посмотрел в отражение. Глаза загорелись ещё сильнее, я заметил паутину в углу зеркала и… Сотни ещё мелких деталей. — Что… Что ты со мной сделал?! — взревел я. — Это сделали те, кто убили твою семью. Слово убили вновь отпустило меня на самое дно боли и отчаяния. Я не мог слышать этого. Не мог поверить. Лидия мертва. И мои дети тоже. А я стал… Кем? — Думаю, самое время сказать, кто это был. — все ещё держа вазу в руках, прошептал я с напором. Старик отряхнулся, сбросив со своей грязной одежды россыпь пыли. Да словно бы он весь сам состоял из одной лишь грязи. Он сел за крохотный столик, в мгновение ока, сам того не заметив, я оказался напротив него, на покосившемся неудобном стуле. Он покачал головой, будто бы всё ещё страшась меня. Но разве меня стоило бояться? Кто я?! — Вампиры. Тот лес ими кишит.

***

Стоя на балконе, опершись руками о бортин, я смотрел вдаль. За триста лет мне удалось добиться многого. Пыльный старик научил меня использовать свои силы, скрыв свою неприязнь из жалости. Попасть в такую ситуацию - верх отчаяния и неудачи. Стать одним из убийц своей семьи. Я провел месяцы, скрываясь от людей и боясь навредить кому либо. Однако когда старик - единственная сдерживающая сила и по совместительству связь с живым человеком - умер, я потерял последнюю надежду. Пути назад не было. Я принял решение: найти и убить тех, кто убил его семью. Это было не сложно, я пошёл в лес, где год назад все и произошло. К тому моменту я уже был готов сражаться, градус злости и обиды достал до самого предела. Зайдя на опушку, я сразу узнал тот роковой поворот, ту канаву, в которой лежал, крича от боли. Делаю шаг, хруст хвои под ногами, я ловил каждый малейший звук, каждый запах и дуновение ветра. Они появились ближе к вечеру, до того я просто прогуливался, охотился, чтобы прокормить себя без убийства людей. Я сделал это быстро. Все вышло легко - я был молод, силен, озлоблен. Они же пережили свое время, и поэтому не слишком боролись за свою жизнь. Это сделало убийство менее успокаивающим. Мне было недостаточно. И потому продолжил. Сначала это были такие же вампиры, как и я, но менее сильные или находчивые. Короче говоря, все, кто под руку попадался. Моя злость нисколько не стихала, а лишь росла, и я не находил ничего иного, кроме убийств. Я убивал три сотни лет, вампиров, убиц, насильников, воров. Всех, кого встречал, и кто в моем понимании заслуживал смерти. Я видел смерти королей, президентов, все мои знакомые и друзья умирали на моих глазах. Я видел смерть своих родителей, но не мог подойти и обнять, ведь прятался, прятал свои глаза, свой секрет. Новые технологии дали мне шанс хотя бы на какое-то взаимодействие с людьми. У меня были девушки, женщины, десятки и может даже сотни. На одну ночь, на неделю, иногда на час-два. Никто не оставался более, чем месяц. Мне это было не нужно. Я ни в кого не влюблялся, никого не ценил, ведь знал, что все они умрут, одна за другой, прямо на моих глазах. Люди умирали вокруг меня, иногда я мог это предотвратить, мог спасти, но власть настолько ослепила, что я не мог бросить. Я был потерян, я был ужасен. Мне приходилось переезжать просто постоянно, чтобы не привлекать излишнего внимания властей и полиции. И однажды случайный выбор пал на городок под названием Бэйкон Хиллс.