мальчишки.

Местное опг, которое кличили «дынями», уже, честно, не помнится, за что, держало ломбард в текстильщиках. Сегодня – спокойно, вчера – не очень, а что завтра будет думать не хочется – мысли всё-таки материальны и страшно надумать себе не того. В кабинете Гриши Ляхова – сына бывшего лидера «десятки», что поднял своё опг, едва отца убрали, – дымно, сигареты горькие серыми столбами растворяются к потолку, оставляя грубоватый запах на черной одежде, волосах зализанных и будто бы въедается в золото массивных цепей. Гришка по кличке «Буда» – за укрытие в районах Будапешта во времена своего ребячества, лет ему было двенадцать-пятнадцать, – тяжко осмотрел сидящих на кожаных широких диванах друзей, соучастников, помощников, проще – кентов-кентят-корешей. Тишину, что разбавляло лишь шипение тушащихся бычков, заканчивает один из них: – Шуру сто шестьдесят третьего, – голос Владоса Терентюка, имеющего кличку «Сода», прокуренный и отрешеный, раздается с дивана около стены. Сидел он довольно близко к Ляхову. Шуру не Саша звали, как вы могли подумать, а Рома, «Шура» к нему приелось из за фамилии, а «сто шестьдесят третий» уже и не вспомнишь, за что, точно так же, как и не помнится, почему их зовут «дынями», если в самом то деле они «фортуна», – ебнули вчера. – Знаю, – кивает тяжело Буда, с шипением бычкуя окурок в стеклянной пепельнице, – Давно знаю. – Как думаете, за что? – спрашивает неловко, ерзая неугомонно на диване взъерошенный Тёма Никитин или «Майот»: его произошедшее перевернуло с ног на голову, ведь Шуру, всё-таки, жалко, общался он с ним близко. – Никто не ебёт, – потирая подбородок с ямочкой, отвечает Влад, глаза голубые отводя в левый нижний угол, – Может быть, кому-то дорогу не так перешёл. Может быть, предупреждение. – Это мы поймём, видимо, позже, – парниша с татуированным лицом и красным платком, перевязанным чуть ниже острого кадыка, ломает на себе отросшие ногти, это – Ваня Шабанов или «Шестьдесят Шестой», сидящий возле двери и до этого погруженный далеко в свой мир. – Ему снесли нахуй область, где были глаза, – сжимает вдумчиво губы Гриша и разворачивает к парням фотографии с места преступления: и в правду, глаза не то, что выколоты, кожа с мясом вокруг и между глазниц вырвана, вырезана или расплавлена, и никто сейчас шибко не уверен, что это – точно Шурик, изуродован он до неузнаваемости. – Блять, – ежится Майот в кресле. – Пизда, – тянет с хрипом Сода, тянет руку и забирая фотографию, рассматривает ее ближе, – Жалко его. Понять бы, кто это, блять, сделал. – Не из Династии, точно, – выбрасывает один из вариантов сразу Гриша, – я с ними обкашливал недавно, там всё ровно. – А если не они, то кто? – Спрашивает Назар, званный «Обладает», даже не глядя на Ляхова. – А я чё, ебу? – отзывается Буда, запуская руку в густые волосы, – И вряд ли из «Саббата», или кто они уже там.. – Глэм, – напоминает Роберт, паренёк из Риги, которого кличили «Платиной», у которого в доме разворачивалась своя нарколаборатория, – Да, вряд ли они. Ребятки спокойные, правда, – он берет паузу, поправляя светлые волосы, – их Виталик, Флойд, вроде, меня напрягает. – Согласен, – кивает его земляк рядом, Уланс или же Кристалл, на пару с Робертом варющий всякое у него на хате, – Такой.. Загадочный. Но я не уверен, что он на такое способен. – Ну и кто же тогда? – спрашивает не надеясь на ответ Ляхов, оседая на кресле, – Пиздец. – Позже станет ясно, – будто бы ставит точку в незаконченном диалоге Влад, поднимаясь с дивана и уходя за дверь, – Вечером к цыганке за планом, не забывайте. «Цыганка» или Ася Ализаде, цыганкой, кстати, не являлась и никогда, по нации она азербайджанка, а кличка к ней прицепилась за имение дикого желания жить в золоте и роскоши, при этом не работая тяжко. Это ей сделалось легко совсем, чуть ли не щелчком пальцев – отцовские связи и семена исыккульского гашиша вместо маминых огурцов в парнике сделали своё. В эти времена каждый крутился, как мог.