мальчишки.

Пара черных геликов – классика бандитских машин, умещающих в себе всю «Фортуну» или как привычнее в народе «Дынь», подъехала к особняку, найдущего свое пристанище недалеко от города. Открываются двери двух машин, из которых спешно выбираются мальчишки, и здесь все, правда все – Буда и Сода, сидевшие на переднем сиденье одного из геликов, Майот, Лёха Сими, Ваня Шестьдесят Шестой, Платина и Кристалл, а с ними – Никита Эклер или Золотой. По первому гришиному стуку ворота им открывает Ася, и орава заходит к ней во двор. Пускает в дом она тепло всегда – родители вырастили хозяйственной и девочкой в общем-то хорошей, и были бы они живы, не нашли бы ответ, как она связалась с бандитами. – Может, вам чаю налить? – спрашивает она, с плеча убирая длинные волосы и открывая парням дверь, – или чего покрепче? – Покрепче мы у Даши выпьем, – за всех говорит Гришка, – знаешь, за чем пришли. – Знаю, знаю! – отвечает Ася дотошно, кивая головой, – Сейчас всё будет. Вы располагайтесь, если что. После сказанного девушка торопливо убегает в глубь дома, а мальчишки, как и велено было – располагаются на диванах и креслах в гостиной, как в первый раз осматривая дом. У Аси все богато-дорого, в золоте, как у настоящих цыган – белые стены в некоторых местах отделаны золотом, картины на стенах, куча украшений на полках. Ализаде возвращается довольно быстро с жирным брикетом гашиша в большом зиплоке и парой шишек в чуть меньшей упаковке. Парни, видя стафф, все как один – на улыбки-ухмылки, а шуршащие пакеты переходят к Буде, что щедро платит, не жалея. «Цыганка» тоже улыбкой озаряется, пряча полученное в карман. Уходят так же быстро и дружно, как и пришли, вместе уезжая обратно в город, на этот раз – к Даше. Дашка Тарасова, которую некоторые кличили «Мать» – одиннадцатиклассница, сдружившаяся с бандитами путем связи отца с подобными делами. Квартира-Хрущевка у той почти всегда от родителей свободна – матушка ее в вечных разъездах, а отец якобы не вернулся из командировки, в самом то деле убитый в перестрелке на пару с Гришиным папашей. Тарасовой, если найдёт ухажера, что будет довольно легко, очень чревато закончить судьбой матери – остаться бандитской вдовой, со страхом принимающей каждый стук в дверь, боясь, что пришли за ней, добить остатки Тарасовых. Даша в связях и с «Фортуной», и с «Династией» и даже с «Глэмом», бывшим «Саббатом». Вражескими бандами их и не назовешь, но все равно между ними было некое соперничество или что-то вроде, несмотря на то, что некоторые участники группировок были хорошими приятелями. Все боялись того, что рано или поздно кто-то в край одичает – или они сами или те, с кем они были в хороших. Бандитская суматоха мало кого оставляла таким же, как и были. Соседи часто жаловались на шум от кучи людей, находящихся у Даши по ночам, но матери она говорила, что зовёт к себе одноклассников, хотя с теми она не находится в особом контакте – лишь околодружит с девчатами и уверенно отшивает парниш: сверстники ее не интересуют вообще, лишь мальчишки-бандиты, пропадающие на разборках в глухих лесополосах. Дверь им открывает шустро, и Грише, стоящим впереди всех, готовый или представиться авторитетом, или принять первую пулю за всех своих пацанов, представляется вид на девчонку, или, как у них называется, «малую», среднего роста и жутко красивую: так Буде казалось ещё с их первой встречи. На ней маленькое чёрное платье из велюра в обтяг, а сверху – олимпос от адидас в фиолетово-синих цветах: Даша всегда при параде, и, может, лишь от её этой красоты невероятной Гриша питал к ней какие-то чувства. Тёплые и нежные, которые, казалось, никогда не сможет испытать сердце бандита, больше смахивающее на один большой рубец. – Здрасьте, – улыбается ей Ляхов, обнимая девчушку за плечи несмело в знак приветствия и заходит в квартиру. Так же с ней здороваются и остальные. На пороге до них у Даши стояла лишь пара туфелек – на каблуке высоченном и остром и без, адидас для удобных прогулок или пробежек от всяких и ещё две пары: кроссовки мужские, которыми особо внимательные «Дыни» были озадачены, но, увидев на диване в гостиной двух: Коля Девятый или Тридцать Девятый, рэкетир из «Династии», а рядом с ним «болтун», или, проще – адвокат «Глэма» Серёга Кошатанян, «(Дядя) Айро» или Серёга Железо, как звали его совсем-совсем редко. – А я смотрю, у нас здесь собрание хоров местных, – усмехается Сода, падая между Девятым и Айро на диван. – Гладко смотришь, – кивает в ответ Серёга, усмехаясь, а Девятый молчит по партизански, говорить, честно, он не любил, удобнее ему в чужие головы было проносить не слова, а кулаки, куски арматуры или пули: что под руку попадется. Гриша садится с краю на диван, а на свободных местах рассаживаются остальные. Даша подсуетилась сразу, налила мальчишкам припрятанную водку «Распутин», все по одной пропускают, кто-то – по три. Смеются: «вот это по-русски», а Серёга поправляет: «как новые русские». Уютно, а потом снова мрачно и серьезно: кто-то поднял тему насчёт Шурика. – А его разве убрали? – широко раскрыв глаза, спрашивает Даша с удивлением. – Нашли его дня два назад, – с кивком выдыхает Влад, задумываясь. – Не наши, – отводя от Глэма, в самом-то деле никого и не трогавших, лишнее внимание, произносит тихо Серёга. – И не наши, – вклинивается Тридцать Девятый, защищая Династию, – долгов нет и всё ровно, так что никаких побуждений к вашему Шуре у нас не было. – Так кто же, кто же, – задумчиво под нос бубнит Гриша, щурясь и поджимая губы, перекидывая в своих мыслях возможных подозреваемых. – Жалко его, – Даша с некой грустью и скорбью уводит глаза, – Давайте ещё выпьем? Не чокаясь только. Выпили, как и говорили – не чокаясь, а тема Ромы как-то опустилась. Зависли они у нее на часика два примерно, да и разошлись, а Даша, едва выпроводив гостей и закрыв за ними дверь, набрала на кнопочном антенном сименсе знакомый номер, и, прослушав два гудка, после которых последовало «у аппарата» прокуренным и сонным голосом, выдала: – Шура, – голосом тихим, обеспокоенным, – зачем? – А он тебе что, нравился? – на другом конце провода послышалась злобная усмешка. – Нет, нет, только.. Даша приоткрывает пересохшие губы и рассматривает след от красной помады на рюмке. – Только будь порезче. Даша сбрасывает трубку и слушает быстрые гудки. « В русскую реку безумия никто не вступает дважды. »