лайм

      в один день случается многое: заботливо найденная чаном, минхо не помогает ни одна таблетка от головы, он поскальзывается на разлитом кем-то чаем на кухне и чуть не ссорится с феликсом — что самое невозможное, но их группа к невозможному изо дня в день стремится. дома, как кажется, слишком сильно пахнет кем-то посторонним, а хёнджин, притащивший на себе запах кого-то из компании, не спешит переодеваться, нарываясь в той же кухне на минхо, полностью перемывающем полы — тряпка оказывается уже в его руках; чанбин успевает скрыться в ванной, прежде чем минхо понимает, что незнакомо пахнет — от него.       до феликса доходит первым.       приближение его течки начинают чувствовать все — кроме, разве что, хёнджина, но он умный (и вообще рыбы) и догадывается по общему настроению и бегающему из угла в угол джисону. в общаге всего за пару дней становится тише — потому что минхо бесится от шороха — а за любым поручением отправляют едва не трясущегося при этом джисона — потому что минхо на нем срываться не хочется, это становится очевидно. он чувствует себя аидом из диснеевского мультика, который они с чаном пересматривали еще на прошлой неделе: своя кожа становится не в пору, а вещи джисона (он, кажется, даже не догадывается) под пристальным взглядом сынмина, которому в его же комнате теперь воняет другим альфой, становятся для минхо вместо постельного и одеяла на две ночи перед тем, как все, кроме феликса, съезжают.       прикидывается джисон дурачком или правда не знает, сколько из его вещей перекочевало из рук в руки до кровати минхо, не догадывается даже феликс — только хитро улыбается, склонив голову набок, когда отдает минхо толстовку из-за того, как сильно тот дрожит — скачет температура, превращая его в живую инсталляцию неподготовленного к космосу астронавта. из гостиной наблюдать за всеми легче — чан несколько раз подходит и просит звонить (минхо почти слышит, как глубоко дышит куда-то в затылок феликс), вдобавок предлагая свои вещи и уверяя, что сынмин не обидится, если минхо возьмет его — приходится еще минут десять отнекиваться. горький и едкий запах корицы — это для феликса, а сынмин вообще пахнет непередаваемо странно — соленой морской водой и теплым ветром — слишком свежо и одновременно резко. проходя мимо, чонин подмигивает и предлагает без стеснения заходить в их комнату, зная, что минхо слишком плохо, чтобы привычно дать ему затрещину — он не джисон, чтобы просто так выслушивать всякое от всяких — приходится ограничиться жесткой диванной подушкой, от которой чонин запросто уворачивается, бегом возвращаясь в комнату за чемоданом. несмотря на то, как старается феликс запахом помочь минхо успокоиться, даже если просто проносится мимо, пока проверяет остальных — внутренности все равно скручивает, от боли покалывает даже в спине, а внизу живота начинает до болезненности неприятно тянуть — возбуждение походит на пытку, несмотря на то, что у минхо должно быть еще как минимум почти половина суток спокойствия — присутствие джисона заставляет омегу внутри беситься, подстрекая минхо прямо сейчас так себе его и забрать, пока не уехал с остальным. сознание еще на месте — минхо привычно издалека в джисона всматривается, следит за каждым движением и тем, как он в ответ с непроницаемым лицом смотрит, останавливаясь в коридоре с сумкой. он меняется в лице, когда сынмин что-то совсем неслышно шепчет ему на ухо, и смотрит на минхо уже украдкой, прикрыв глаза и глубоко вдыхая его запах напоследок — почти все уже ушли, натянув маски чуть не по самые глаза, а для джисона минхо даже не пытается сдержаться — холодным лаймом пахнет, должно быть, даже в коридоре по пути к лифту. напоследок задерживая на нем взгляд, джисон наперевес с сумкой выходит, и ядовито-кислый оттенок его цитруса тут же растворяется в запахе минхо.       минхо знает, что пахнет как расстроенная омега — феликсу даже не нужно об этом в очередной раз напоминать, когда он возвращается — от него привычно несет чаном и совсем-совсем немного (он даже не уверен, что не придумал это в своем болезненном возбуждении) — каким-то апельсиново-лимонным бризом или только его отголоском, за который хочется ухватиться. уткнувшись в колени и натянув капюшон еще сильней, минхо пытается сосредоточиться хотя бы на том запахе, что на толстовке остается: можно почувствовать, как один рукав совсем немного даже пахнет чонином — крепкие кофейные зерна, от которых едва не слезятся глаза. под ухом феликс что-то мягко напевает, помогая устроиться минхо прямо в гостиной; слабый запах другого омеги не может не успокаивать, минхо хотя бы отчасти надеется, что пахнет для феликса таким же домом.       — воняешь джисоном, — он усмехается, усаживаясь рядом с минхо и осторожно на него облокачиваясь.       — ты сам дал мне его толстовку, — бормочет в колени минхо, резко выдыхая, когда живот в очередной раз скручивает.       — я знаю, — феликс ладонями поднимает лицо минхо и касается губами горячего лба, — я сейчас собираюсь за таблетками, у нас дома одна хуйня, — минхо улыбается, облизывая сухие губы, — подожди немного и станет полегче.       феликс оставляет его один на один с нарастающим возбуждением, которое без альфы доставляет минхо только тянущую боль: он тихо скулит в локоть и перебирается в комнату джисона, будто совсем забывшись: обычно феликс рядом, чтобы утащить его валяться к себе и смотреть фильмы, пока совсем не снесет башню. запах чужой комнаты ударяет в ноздри, а полутьма заставляет щуриться; джисон не любит развешивать шторы, а чонин слишком часто зависает у кого-нибудь еще, чтобы его беспокоить, его кофе здесь почти не ощущается — или минхо сам себе это придумывает, пока медленно подбирается к кровати и в нерешительности стоит около нее, кажется, несколько минут.       джисон не прикидывается — минхо несложно однажды дойти до этого, даже не в течку — голова на месте. после каждого гона он действительно обходит минхо едва не по дуге, боясь лишнее слово сказать и прикоснуться кожа к коже — обыденно горячая и такая же родная; минхо не стыдно вообще — ни за чувства, ни за инстинкты, даже когда мысли о джисоне (его члене в частности) помогают кое-как пережить течку, изнутри режущую и колющую, просящую своего альфу.       — твой омега хочет альфу, — низкий голос феликса растворяется в тишине, озвучивая очевидное — минхо находит себя все так же стоящим перед незаправленной кроватью джисона.       — я — омега.       — послушай тогда себя.       «это все еще больно» — хочется возразить, но минхо без слов укутывается в одеяло и сворачивается калачиком — феликс помогает ему выпить таблетки и оставляет дверь открытой, чтобы услышать его в случае чего, оставаясь у чана по соседству. вообще, они не шатаются по чужим комнатам без разрешения — чисто из уважения и хотя бы подобия личного пространства, но феликс запросто может пропахнуть корицей чана едва не насквозь, когда пропадает часами в его комнате, потому что хочет. его омега хочет чана — минхо иногда жалеет, что они проводят течки по двое — слушать их громкий секс в соседней комнате, как бы феликсу не было от этого легче — наказание.       — ёнбок-а, — громко зовет минхо и шипит от боли, прижимая ладони к животу плотнее, — а где мой телефон?       — без понятия, — феликс оказывается в дверном проеме быстро.       — врешь, — очевидно.       — ну, — он щурится, улыбаясь, — мы же не хотим, чтобы ты наделал глупостей.       потому что минхо хватило мозгов оставить ему телефон, чтобы он смог позже дозвониться вечером до чана — слишком хитрый и среди них самый светлый и любимый, ему не подумают и слова по поводу сказать, а минхо упрекать его вовсе глупо — они как две капли воды. феликс быстро снова исчезает в комнате, отдавая минхо последние часы едва ли спокойного сна, к вечеру разбудив его лишь для того, чтобы выпить еще горсть таблеток; после сна громкий звук бьет по ушам особенно резко: минхо окончательно просыпается под трескучий раскат грома и надеется, что кто-нибудь забьет тревогу из-за того, что он отписывался им только днем, и телефон вернется на руки. открытое нараспашку окно и прохладный ветер, сквозняком уходящий в коридор, густой запах в комнате совсем не растворяет — это замечает даже сонный в такой час феликс.       — пойдем лучше куда-нибудь еще, — тихо-тихо минхо на ухо, мягко поглаживая вспотевшую спину, — хочешь к себе? или в гостиную?       — хочу… — минхо задыхается и низко стонет, сильно жмурясь от подступающей боли.       — я знаю, солнышко, — феликс убирает прилипшую к вспотевшему лбу челку, заставляя посмотреть в глаза, — пойдем, где посвежее. пойдем.       ноги не то что ватные — в принципе едва ли работают, феликс точно больше, чем вполовину, тащит его на себе, повторяя одни и те же слова мягким тоном, чуть не мурлыча — минхо от этого правда лучше (хотя бы головой, если не телом), проводить течки с омегами не так уж плохо, если бы только еще…       — тебе бы в душ, как станет лучше, — он укладывает минхо на большой гостиный диван, заваленный одеялами и подушками, — весь мокрый.       в ответ минхо может только тихо невнятно что-то проскулить — сам едва понимает, что, прикрывая глаза и обхватывая себя руками; тут точно так же прохладно, но пахнет определенно лучше, даже если обивка дивана под голыми ногами — жесткая, а толстовка, кажется, чуть ли не душит. пропадая на неопределенно долгое время и оставляя минхо в болезненном бреду, феликс возвращается с чистой футболкой, пахнущей им самим — ему джисон и правда сейчас ни к чему, иначе выпадет из реальности насовсем.       — я оставлю ее здесь на случай, если ты пойдешь мыться один, а я не проснусь, хорошо? — феликс заботливо стягивает промокшую толстовку, укладывая минхо удобнее, — я знаю, что ты хочешь быть один, пока такой, но я оставлю дверь открытой, чтобы услышать тебя.       часто ему покивать — несложно, труднее после справиться с подкатившей тошнотой и головокружением, заставляющем темную комнату вертеться даже с закрытыми глазами. у минхо стойкое ощущение, что он участвует в каком-то бесконечном марафоне, где не существует финиша — все тело ломит так, будто на своих двоих он уже пробежался до соседней страны, а желание двигаться дальше так и не утихает — минхо уверен, что по битому стеклу мог бы ползти, чтобы отдаться альфе, если бы в принципе мог двигаться — судороги сжимают в тисках от лодыжек до локтей, а мигрень не проходит, несмотря на таблетки феликса. омега внутри воет чуть ли не забитой псиной, пока минхо в такт рвано дышит в тишине, нарушаемой только громким стуком дождя по подоконнику.       гостиная больше и свежее, минхо вдыхает ледяной, кажется, ветер, когда мысли немного проясняются: все так же хочется сесть на один определенный член, но он может хотя бы внятно это осознать, а не слепо в темноте непонятно у кого просить. после быстрого душа и недолгого взгляда в зеркало — вот это тебя помотало — он с осторожностью, передвигаясь едва слышно (насколько вообще может на едва ли гнущихся ногах) проверяет феликса, уснувшего в его с сынмином и хёнджином комнате — самой близкой к гостиной. в темноте ориентироваться сложно, но феликс не изменяет своей привычке: его телефон лежит на тумбочке, заряжаясь, прямо рядом с телефоном минхо — в своей же комнате ориентироваться донельзя просто, выскользнуть незаметно за дверь, пока феликс, очевидно, в жестком отрубе из-за усталости и несколько последних тяжелых дней — тоже.       легкая футболка, лежащая на кресле рядом с диваном, приятно и совсем невесомо пахнет ванильным мороженым, пахнет невозмутимостью феликса, как будто нет ничего в мире недосягаемого — это подстрекает минхо и придает уверенности (чан, спасающий феликса в течку не выходит из головы), когда он наскоро натягивает шорты и садится в самый угол гостиной, набирая джисону. слышать его голос — чуть ли не хуже, чем чувствовать цитрус, у минхо немеет рука, которой он держит телефон, а тихие стоны сдержать едва ли возможно — омега довольна, слыша своего альфу, а минхо ловит каждое слово джисона, даже если глупость и точно такой же низкий стон — свободной рукой он обхватывает себя и мычит в трубку, а собственный голос доносится нечетко, как из-под воды.       — хочешь — возьми.       джисон не произносит больше ни слова — минхо только догадывается, что он уже на-улице-в-такси-снова-на-улице, когда хлюпающий звук дождя сливается с тем, что еле слышен из открытого окна; чуть подвинувшись в сторону, минхо успевает упасть набок и на время остается так — жесткий ворс ковра больно гладит голые ноги, но совсем не приводит в чувство — в голове то ли омега, то ли сам минхо без конца повторяет:       альфа-альфа-альфа.       воняет возбужденным альфой; свежий воздух как будто вовсе перестает проникать в гостиную, минхо задыхается, когда пытается подняться, еле-еле добираясь до дивана и стирая в попытках колени о ковер, ударившись локтем о низкий журнальный столик — в темноте, ничего не видя, он шипит куда-то в его сторону и наконец становится на ноги. хотеть джисона — как аксиома, течка разжижает мозг, но оставляет на месте чувства: от нежности под толстой скорпионьей скорлупой до чего-то животного, инстинктами тянущее быть ближе даже в серую обыденность — коснуться горячей кожи, заставить смущаться нелепой фразой, брошенной при всех — сынмин и чонин, кажется, каждый раз смеются, видя красные щеки джисона, а минхо распирает от желания его то ли поцеловать, то ли съесть (вместо этого он обычно долго не отрывает взгляда — просто потому что не может и не хочет).       — я тебя чувствую, — темнота шатается, когда минхо пытается за нее ухватиться — под руку удачно попадает шершавая неровная стена.       телефон, брошенный в коридоре, быстро забывается; джисон — освежающий стылый ливень, в котором минхо хочет раствориться и которому подставляет под холодные поцелуи лицо: губы, касаясь щек, слишком долго не отрываются — кожа начинает гореть, а кислый цитрус плотнее окутывает, заставляя минхо падать все дальше и глубже, дотронуться до небытия. промокшая насквозь джинсовка джисона исчезает быстро, как и футболка феликса, быстро снятая с минхо — они оказываются на диване совсем обнаженными в рекордные сроки быстро, поглощенные запахами друг друга, смешивающимися в тропический коктейль, от которого кружится голова и сами собой шире раздвигаются ноги, когда джисон оказывается достаточно близко.       может быть, минхо в течке не такой, каким его привыкли видеть мемберы, может он и хочет, чтобы его прямо в гостиной взяли, может он и подставляет шею под укус — но это все еще минхо, перед которым джисон не может устоять; джисон, который, только почуяв его, был готов упасть на колени — у минхо от наслаждения путаются мысли, но он достаточно осознан, чтобы понять — даже в течке вся власть в его руках. он хочет во время грозы и ливня вдыхать свежий апельсин, от которого щиплет кожу там, где он ее коснулся везде; минхо хочет с кроткой покорностью дать джисону войти глубже, слушая его низкий рык на ухо, схватиться за его предплечья до очевидной боли, которая сливается с наслаждением в одну песню.       проходит намного больше времени, прежде чем минхо снова приходит в себя полностью (без такого сильного желания отсосать джисону перед тем, как дать ему себя трахнуть) и видит перед собой красное лицо джисона, тут же широко ему улыбаясь и перекатываясь, чтобы почти полностью на него лечь — теперь принадлежащий и минхо кислый цитрус обнимает за плечи прежде, чем сам джисон касается его. через тяжелые шторы утро все равно пропускает свет — даже холодный осенний ветер не может растворить застоявшийся в гостиной привкус секса и любви — минхо чувствует это, пока сбоку вглядывается джисону в щеку, ощущая его дрожь всем телом.       — чан ничего не сделает, — в самую шею, щекотя его дыханием.       — а ты? — минхо как наяву видит, как у джисона бегает взгляд — как всегда, когда ему неловко.       — а я, — минхо приподнимается на локтях, нависая над испуганным и одновременно довольным их положением джисоном — глаза в глаза, — собираюсь тебя съесть.