Что у тебя под повязкой?

На отполированное дерево с глухим стуком опускается деревянная кружка, до края наполненная хмельным, пахнущим пшеницей пивом. Кружку в тот же миг забирают и уносят вглубь таверны к довольно шумной компании рыцарей. Появление нового приятеля встречается радостным воем подвыпивших офицеров, отчего глубокий голос над ухом презренно фыркает, будто увидев крысу в подвале. Кэйа на это лишь растягивает улыбку и невесомо ставит свой бокал на стойку. Неотёсанному и грубому пиву он предпочитает более элегантные и величественные напитки. Например, вино. Его любимое, слегка терпкое, сладкое, но с капелькой кислинки фруктовое вино. Сделав очередной глоток, он с наслаждением прикрывает глаз, оценивая вкус, отчего вновь слышит недовольное фырканье. – Если есть что сказать, говори, а не строй из себя ворчливого ежа, – не открывая глаз, говорит Кэйа, наконец проглотив обжигающий глотку алкоголь. – Не указывай мне, что делать, – огрызается голос сверху, и Дилюк принимается вытирать и так до блеска начищенное дерево. Добрые пару минут он ничего не говорит, лишь сверлит своим вечно нахмуренным взглядом стойку, иногда поглядывая на вальяжно раскинутую руку, облачённую в чёрную кожу перчаток без пальцев. До чего ж вычурно. – Шёл бы ты отсюда, – наконец подаёт он голос, смотря, как Кэйа допивает уже третий бокал вина. – Мне и без тебя здесь хватает пьянчуг. – Неужели я слышу нотки беспокойства? Или тебя правда удивляет, что в таверну люди приходят перво-наперво пить? Если тебя это так задевает, ты явно не туда пришёл работать, – мелодично и спокойно отвечает капитан кавалерии, подперев щеку рукой и с нескрываемым издевательством смотря на винодела. – Пошёл ты, – практически рыча, выдаёт Дилюк и косится на подвинутый в его сторону пустой бокал. – Повторите, пожалуйста, господин бармен, – чересчур приторно и настойчиво тянет Кэйа и указательным пальцем ещё двигает бокал. Дилюк долго сверлит его взглядом и потом, всё же смирившись, берёт в руки и наполняет очередной порцией недавно выпущенного сорта вина. Что ж, ежедневный обмен любезностями между братьями совершён. Не сказать, что каждый день они грызутся, как собаки, не поделившие кусок мяса, но Кэйа не может отказать себе в удовольствии поддеть Дилюка, а тот почему-то отвечает ему, хотя было бы куда благоразумнее просто промолчать.  Совсем недавно Дилюк вернулся в Мондштадт из своего долгого и крайне тяжёлого путешествия. На некоторые вопросы он смог найти ответы, другие так и мельтешат перед глазами неразгаданные. Но все ниточки вели в родной город, и уставший Дилюк просто не мог не поддаться на искушение вернуться. Он любит свой дом. Снизу послышался странный, почти хихикающий смешок, но винодел не удостоил рыцаря даже взгляда. Пусть продолжает делать – чем бы он ни занимался в его отсутствии – что хочет. Иногда Дилюк просто не может понять Кэйу. Он практически каждый вечер проводит в таверне, и не совсем понятно – чтобы напиться (а тут уже можно начать волноваться, ведь пьянство никого до добра не доведёт) или для чего-то ещё, такого же таинственного и непонятного, каким и сам стал Кэйа… В очередной раз фыркнув от собственных мыслей и услышав вновь тихое бормотание о ежах, Дилюк развернулся спиной к наверняка ухмыляющемуся рыцарю и занялся перестановкой и так идеально стоящих бутылок. Он не хочет занимать свою голову Кэйей, но почему-то любая мысль так или иначе приводит к капитану кавалерии. Вообще он не должен был выходить сегодня за стойку. На винокурне накопилось слишком много дел, да и защиту города он не мог доверить рыцарям. Когда солнце зашло за горизонт и многочисленные бумажки были отсмотрены и подписаны, Дилюк облачился в свой старый капитанский плащ, перекрашенный и изменённый до неузнаваемости, и отправился на указанное его осведомителем место, где, по чужим словам, образовалось гнездо Ордена Бездны с парочкой наверняка информированных магов. Новую информацию о затеявшем что-то ужасное Ордене и их каком-то зловещем плане Дилюку приходится буквально выбивать по букве. Хотя многие отребья Бездны либо уже позабыли человеческую речь, либо предпочтут умереть, чем сказать что-либо Мондштадскому защитнику. Но Дилюк не сдаётся и следует за любой ниточкой, что могла бы привести его к разгадке. Добравшись до указанной на карте точки, Дилюк обнаружил лишь разрушенные башни хиличурлов да развевающийся от чудовищ пепел. И он был бы и рад – монстры мертвы, земля снова свободна и никому не будет угрожать опасность. Разрушить лагерь мог кто угодно – проходящий мимо искатель приключений или патрулирующий отряд рыцарей (хоть когда-от же им надо делать свою работу), но оставшийся на едва пробивающейся к весне траве лёгкий морозный иней наводит Дилюка на определённые мысли. И объект их сидит перед ним и рассказывает подсевшему Норману, уже немало выпившему, старую легенду, наверняка придуманную им самим, о спрятанных в городских фонарях душах погибших детей. Бред, думает Дилюк, ведь каждый день их зажигают фонарщики и гасят с приближением рассвета. Но впечатлительному Норману хватает пониженного тона капитана и нахмуренного, искрящего таинственностью глаза, чтобы поверить, и он просит бармена об ещё одной кружке пива, дрожащей рукой вываливая на стойку мору.          А Кэйа лишь ухмыляется, опирая голову на подставленный кулак, и смотрит на Дилюка. Высокомерно, с насмешкой во звёздном зрачке. Дилюк на это лишь тихо хмыкает и отходит к бочке с пивом, чтобы наполнить новую кружку. Чёрта с два он будет прямо спрашивать Кэйу о том лагере, хотя пришёл в таверну как раз для этого. Да и вполне очевидно, что это был именно капитан кавалерии. Но разве порождения Бездны не жители подземной страны в прошлом? Разве Кэйе не была дана какая-то миссия, из-за которой его оставили в Мондштадте? И он так легко убивает своих же (пусть изуродованных, но всё же соотечественников), чтобы не дать Бездне расползтись по землям Анемо Архонта? Или просто отводит от себя подозрения? Голова отдаётся резкой болью где-то в области виска, и Дилюк на мгновение жмурится, ставя на стойку наполненную кружку и двигая её к Норману. Бросает мимолётный взгляд на Кэйу – он всё ещё смотрит, не отрываясь, наверняка по нахмуренным бровям уже догадывается, о чём думает винодел. Ну и пусть. Молчит и Бездна с ним. Хоть не мешает. Проходит ещё какое-то время. Дилюк продолжает обслуживать всё приходящих клиентов, Кэйа – почему-то всё ещё сидеть за стойкой. Он не уходит к своим рыцарям, уже завывающим очередную походную песню, не подсаживается к давно ушедшему к столикам Норману, явно впечатлённому рассказом капитана. Кэйа продолжает сидеть, то и дело сверля взглядом винодела. И ладно бы он продолжал пить – но четвёртый бокал вина, едва не разбившийся от того, с какой силой Дилюк его поставил перед рыцарем, был последним. Кэйа сидит, всё так же облокотившись на кулак, играет с монеткой, средним пальцем проводит по стенке пустого хрустального бокала, вызывая едва слышимый в какофонии звуков звон, улыбается чему-то – легко, всего лишь приподняв уголки губ, и это не та показушная, фальшивая улыбка, что Дилюк видит при Кэйе практически всегда. Это что-то настоящее, что-то его… Что-то их. Нет, мотает головой Дилюк. Их больше нет и не будет. Они слишком изменились, отдалились. Он, Дилюк, своими же руками совершил непоправимое. Хотя он не знает, насколько сильно ранил тогда Кэйу, остался ли глаз целым или там теперь ужасный ожоговый шрам. Был ли там глаз изначально? Видел ли он, но теперь лишь серое бельмо с звёздообразным зрачком? Дилюк не знает, ведь Кэйа никогда не снимал перед ним повязку. Пару раз он просил, но всегда оказывался отвлечённым на другую тему. Шумно выдохнув, Дилюк наконец выныривает из размышлений. К своему удивлению, он замечает, что таверна заметно опустела. Неужели он так сильно ушёл в себя, что не заметил, как время подошло к закрытию?  Быстро осмотрев помещение, он понимает, что из всех шумных посетителей остался лишь один. Кэйа так и сидит за стойкой. Точнее, уже лежит, опустив голову на дерево и, вероятно, охмелев от выпитого вина, спит, сжав в руках свой смехотворный меховой плащ наподобие подушки. Грудная клетка медленно вздымается и опускается, лицо расслабленное, хоть и практически скрытое за чёлкой, а на губах всё та же, та самая, улыбка. Дилюк поджимает собственные губы, глубоко вздыхает и тянется рукой, чтобы разбудить рыцаря и отправить домой, ведь пора убирать и закрывать таверну. Но почти коснувшись чужого плеча, он останавливается и думает, что ничего не случится, если Кэйа поспит здесь, пока он не закончит уборку. Тем более он может сам проснуться от звона бутылок и скрежета деревянных стульев о пол. Но даже когда Дилюк заканчивает, и таверна сияет чистотой, Кэйа не просыпается, оставаясь ровно в том же положении, что и был. Винодел возвращается за стойку, складывая под ней использованные тряпки и наконец вновь поднимает взгляд на рыцаря. Он всё ещё спит, теперь, разве что, склонив голову к левой руке, отчего сквозь упавшую чёлку можно было разглядеть бархатную чёрную повязку, обшитую по сторонам золотым изящным узором. Дилюк смотрит долго, пока, сам не отдавая себе в этом отчёт, не тянется к чёлке и не смахивает её аккуратным движением, открывая повязку полностью. Рука слабо дрожит, Дилюк сам не может понять от чего – от страха быть пойманным или от непонятного чувства предвкушения, наполняющего грудь. Он делает глубокий вдох, ровный выдох и снова тянется к повязке. Но Кэйа неожиданно шевелится, снова приваливаясь на правую руку, скрывая повязку, и, промаргиваясь, открывает глаз, ловя винодела в довольно щекотливом положении, с протянутой к нему рукой, которую Дилюк тут же отдёргивает и прячет под стойкой. – Ох, я что, заснул? – сонно тянет он, всматриваясь в напряжённый силуэт Дилюка. – Да. Мы уже закрываемся. Тебе пора уходить, – уверенно отвечает винодел, успешно скрывая дрожь собственных рук. – О, вот как. Конечно, – Кэйа выпрямляется, морщится от явно затёкших мышц, совершенно неэлегантно зевает, вызывая ответную зевоту у Дилюка (которую он, конечно, успешно маскирует под раздражённый вздох), и поднимается на ноги, накидывает меховой плащ на плечи. – Жаль, конечно, не удалось поговорить, – тянет Кэйа, потягиваясь. – Поговорить? – Да, я думал, ты хотел со мной что-то обсудить, поэтому так пялился весь вечер, – на капитанском лице всплывает знакомая фальшивая ухмылка. – Я не пялился! – резче чем следовало, отвечает Дилюк, чувствуя, как начинают гореть скулы. Чёрт, Кэйа так легко его поймал. Он ставит руки на стойку, сжимая их в кулак, строя грозный вид. – Уходи, я закрываюсь. – Да, да, ухожу я, – рыцарь пожимает плечами и шагает к двери. Но спустя мгновение он останавливается и вновь разворачивается к виноделу, растягивая шире улыбку. – А моя повязка? Хотел узнать, что у меня под ней? Да. – Нет, – бросает Дилюк слишком быстро и чувствует, как собственные ногти впиваются в ладонь. Как ублюдок мог это почувствовать? Он же спал. Он ведь спал? – Да ладно тебе, в этом нет ничего такого, – не унимается Кэйа и вновь в два шага оказывается рядом со стойкой. – Если тебе так хочется узнать, ты можешь просто меня спросить. Вот! Кэйа хватается за края своей повязки, приподнимает их, медленно, тягуче, а Дилюк, поддаваясь моменту, замирает, забывая, как дышать. Ровно до того момента, когда он видит под чёрной бархатной повязкой, обшитой по сторонам золотым изящным узором… другую повязку. Марлевую. Кэйа едва успевает увернуться от летящей в его сторону пустой бутылки, с заливистым смехом выбегая из таверны.