Что у тебя под повязкой?

И снова дождь. И снова тяжёлые капли барабанят по красной черепице. И снова холодный ветер срывается на вой, склоняет в подчинении проснувшиеся к весне деревья, хлёстко бьёт по лицу, оставляя обжигающе холодные следы. И снова оглушительно рычит гром в сопровождении слепящих вспышек молний. И снова, и снова… Почему в самые ужасные моменты жизни всегда идёт дождь? Кэйа невесело хмыкает, дёрнув головой, чтобы сдвинуть прилипшую к лицу чёлку, и поворачивает на развилке вправо, в сторону винокурни. Идёт именно туда, зная, что в родовом поместье будет пусто, что у брата не будет сил переступить порог дома, где ещё вчера веяла атмосфера предстоящего праздника. А с винокурней их отец, пожалуй, был связан намного сильнее. Она как второй дом. И, так уж совпало, именно здесь нашли и приютили Кэйу. Буря стоит сильная, наверное, сильнейшая за последние годы. А в голове так замечательно пусто, так спокойно, как не было уже давно. Когда ещё Кэйа ощущал себя настолько свободным? Там, в лесу, перед убитым горем братом он испугался этих мыслей, пристыдился их, загнал куда-то далеко в голову. А сейчас очищаемые дождём они вновь всплыли, но теперь не пугали, а добавляли уверенности, смелости. Тогда, в детстве, – всю прожитую жизнь, – он был обязан, каждый день о себе напоминал непомерный долг за спасение жизни, за заботу, за любовь, которыми был одарён, и выплатить этот долг никогда не представлялось возможным. Но теперь, но теперь! Теперь его ничто не обязывает, теперь перед глазами не мельтешит пожизненная благодарность, теперь он может сам выбирать свой путь, а не расплачиваться за проявленную доброту. Теперь он не Кэйа, приёмный сын Рагнвиндров, теперь он Кэйа Альберих, теперь за его проступки не вступится Крепус, теперь ему придётся самому расплачиваться за собственные ошибки. *** На винокурне слишком тихо и пустынно – сердце этого места погибло сегодня, – весь персонал отпустили по домам после похорон. Тяжёлых и долгих похорон, где присутствовал почти весь город. Сегодняшний дождь – слёзы скорбящего Мондштадта, оплакивающего потерю прекрасного человека, отличного винодела, хорошего друга и любящего отца. Поднимаясь на второй этаж, Альберих видит, как в мгновение потускнело здание, как величественные орлы и соколы с картин больше не украшают собой светлые стены, а давят, так беспощадно давят, заставляя опускать глаза в пол и неосознанно ёжиться под пристальным взором строгого птичьего взгляда. Кэйа глухо стучит в их общую с Дилюком комнату костяшками пальцев – два раза и через небольшую паузу ещё один, их старый код, – и в груди сжимается сердце, когда он едва слышит тихий всхлип. Не дожидаясь разрешения, он медленно открывает дверь, робко выглядывая из-за неё и в опустившейся тьме из-за сдвинутых портьер он видит сгорбившуюся на одной из кроватей фигуру. – Дилюк? – тихо зовёт он, и фигура дёргается, судорожно машет руками. Как понимает Кэйа, брат пытается стереть с лица слёзы. – Кэй… – хрипло отзывается Рагнвиндр и, последний раз вытерев рукавом лицо, садится и поворачивается к зашедшему. – Прости, что испугал. – Нет-нет, всё хо… Ты не испугал, я просто… Не услышал, как ты вошёл. Голос брата надтреснутый и ломкий, слышно, что он едва сдерживается, чтобы не заплакать снова. Сколько Кэйа уже не видел его слёз… Последний раз был лет… в двенадцать? Когда черепашка Дилюка куда-то потерялась. Её долго искали, но так и не нашли. Тогда Рагнвиндр целый день не выходил из комнаты, плача под одеялом, а Кэйа тогда мог лишь ждать, когда он переживёт своё горе. История неожиданно повторяется. – Ты в порядке? – всё ещё осторожно спрашивает Альберих, усаживаясь рядом на кровати. Он знает, да, знает, что вопрос совершенно глупый, и брат его в полном хаосе. – Да, да, я в порядке, – охотно отвечает Дилюк, тараторя и кивая в подтверждение своих слов. – Просто я… Я… Я не знаю, что мне делать… Ох, Кэй, что же нам теперь делать? Голос ломается в ту же секунду, и брат падает к Кэйе в объятия, крепко сжимая его и так мокрый плащ и снова срываясь на рыдания. Альберих молчит, принимая чужое горе на себя, и лишь аккуратно поглаживает по алым спутавшимся волосам. Плачет Дилюк долго. Наверняка будучи один, он всё ещё сдерживал себя, а теперь, когда рядом последний близкий человек, который долгие годы поддерживал и понимал его, сдерживаться уже не осталось сил, и пали стены, за которыми Рагнвиндр прятался после случившегося. Он не воет, не кричит, не проклинает жизнь и самого себя. Просто плачет, роняя слёзы брату на плечо, и крепко сжимает в объятиях. Так больно. Так тяжело. Так пусто внутри. Что делать дальше? Как жить дальше? Когда заботливого и в меру строгого отца больше нет рядом, когда не услышишь больше его воодушевляющих наставлений и старых историй о несостоявшемся рыцарстве, когда не ощутишь на макушке мозолистую от тяжёлого труда ладонь, мягко треплющую по волосам, когда не почувствуешь себя в максимальной безопасности за широкой спиной, когда… Всхлип. Ещё один. Слёзы каскадом падают с распухших щёк. Дышать из-за забитого носа тяжело. Губы все искусаны и слабо кровоточат. Рана на боку, хоть и подлеченная лекарями, но всё ещё неприятно ноет, напоминая о внезапном нападении. Он не справился, не смог защитить. И какой он после этого рыцарь, капитан? Какой он после этого Рагнвиндр? Рука, бережно перебиравшая волосы, спустилась на спину, поглаживая нежно, почти невесомо, но так необходимо. Верно. Ведь Кэйа здесь. Кэйа жив, с ним всё хорошо, он рядом. Вдруг вспоминается давно данное обещание, и Дилюк впервые за несколько часов улыбается сквозь слёзы. Они ведь всегда будут вместе? – Кэй, – всё ещё хрипло зовёт он и отрывается от братского плеча, поднимает взгляд. – Мы же всегда… – Люк, – перебивает его Альберих, в звёздном взгляде читается уверенность. – Я хочу тебе кое-что рассказать. Ты выслушаешь меня? – Да, Кэй, конечно… *** Шаг назад. Корпусом влево. Лезвие почти касается живота. Положить дрожащую руку на эфес меча. Вытащить клинок так быстро, чтобы успеть отразить удар. В голове пусто. Голова не хочет соображать, но тело помнит. Тело уворачивается от размашистого удара. Наступает в очередную лужу. Заливает ноги холодной дождевой водой. Неважно. Всё так неважно, ничего больше не имеет значения. Ведь он… – Ты грязное лживое отродье! Проглотить слёзы. Они сейчас ни к чему, только затуманят взгляд. – Я верил тебе. Он верил тебе. А ты столько лет нам лгал? Ещё два шага назад. Поскользнуться на грязи, упасть. Спасти этим собственную жизнь. – А под повязкой у тебя что? Каэнрийская метка предателя? – Ты п... – Нет, замолкни. Слышать тебя не хочу. Видеть тебя не хочу! Исчезни! Из покрытого огнём меча вырывается птица, летит в его сторону, испаряя капли дождя и поджигая траву под собой. Похоже на сокола. Нет, скорее, пламенный феникс из детских сказок. Так красиво. Отец бы гордился. Огненный поток, собранный из боли, злобы и слёз приближается. Совершенно точно он сожжёт его. Так, что не останется ничего, даже клинок расплавится. Но так неважно. Он знал, на что шёл. Знал, что будет, когда открыл рот, когда сказал то, что не забудется никогда. Сквозь яркие всполохи огня ещё можно было разглядеть брата, его напряжённую позу, крепко сжимающие меч ладони и насквозь промокшие волосы. Сушить придётся долго. Выставленные навстречу огню руки пытаются оттянуть неизбежное, выиграть ещё немного времени, ещё один раз взглянуть, запомнить алые, будто цвета заката волосы, карминовые глаза, наполненные слезами, милое бледное лицо, искажённое яростью, тонкие губы, выкрикивающие проклятия. Ещё, ещё. Дайте мне ещё время. Хочу ещё раз его увидеть. Услышать его смех. Робко коснуться. Обнять. До утра рассказывать глупые истории, разделяя украденную из погреба бутылку вина. Сидеть под кроной дерева рядом со Спрингвейлом в обеденный перерыв и наслаждаться тёплым летним ветерком. Встречать вместе новый день. Провожать закат. Он успевает коротко всхлипнуть, чувствуя, как огонь сжигает кожу на ладонях, как скоро ровно так же сожжёт и его. Но одна короткая мысль. Едва различимая среди урагана других. Но такая отчётливая. Скорее просьба, желание. «Я хочу жить». По коже прошёлся странный холодок. Надо же, впервые боги услышали его.