Гипобулия

      Сегодня Кирилл пытался быть более активным, чем когда бы то ни было. Правда, активность его ни к чему не привела. Он пытался что-то сказать, но даже этого не смог. Я, когда смотрел на него, на его потуги, ощутил, что сам не в состоянии что-либо сказать. Его состояние заразительно. Словно то, что переживает он, я переживаю вместе с ним. Только и остаётся, что говорить: «Всё нормально», хотя и так понятно, что ни черта не нормально.       Кто вообще будет так говорить после того, как увидит изнасилованного человека? Когда придёт именно тогда, когда это насилие закончилось? Когда будет наизусть знать все старые синяки и считать новые, которые всё время появляются?       Я выдыхаю через силу.       Это нужно заканчивать. Больше не выдержу.       Было тупо думать, что подобное я смогу выдержать. Не надо было соваться. Не надо было ничего узнавать. Надо было действовать по расписанию и не лезть тогда, когда никто не просит.       Чувствую себя последней мразью. Мало того, что не обращаюсь в полицию, ещё и веду себя так, будто ничего не замечаю. Как не замечаю, я всё делаю, чтобы хоть как-то облегчить состояние Кирилла, значит, всё знаю, просто вида не показываю. Если бы так обращались со мной, я бы не знал, из-за чего мне должно быть дерьмовее: оттого, что меня насилуют и кидают каждую неделю, или оттого, что есть человек, который знает, что со мной происходит, но ничего не делает, чтобы помочь.       Ненавидел бы обоих.       А сейчас я ненавижу только себя.       Хорошо устроился. Хорошо прикрылся. Хорошо делаю вид, что эта срань имеет какое-то отношение к нормальности.       Я тот ещё урод, если подумать. Ну и пусть так. Я уже своего натерпелся, неужто нельзя пожить мирно и тихо? Побыть студентом, который злится на преподавателей, а с однокурсниками встречается выпить?       Смешно признавать, что после того, как я узнал о Кирилле, я больше ни с кем не поддерживал общение, пил в одиночестве и не пьянел, а на преподавателей мне было всё равно. Кто эти люди, что требуют с меня? Потребуют и отстанут, невелика беда. Но если это будет Кирилл… если он будет смотреть на меня так же жалостливо, как сегодня, я не выдержу.       С чего бы ему жалеть меня? Зачем так смотреть? Это его жалеть надо, а меня, скрывать нечего, поносить.       Я улыбаюсь. От нервов.       На часах пять вечера. Недавно я вернулся от Кирилла. Подумал, что на сегодня могу оставить. Подумал, что сделал достаточно и умаялся.       В животе заурчало. Поил, кормил Кирилла, а сам не ел. Не чувствовал голода. В его квартире сразу желание отпадает. Не только есть. Сделал себе несколько бутербродов с колбасой и сыром и понял, что за своим холодильником слежу меньше, чем за холодильником Кирилла. Почти ничего нет.       Кто бы ещё за мной следил, что я ем и ем ли, что делаю с болячками и синяками…       Вспомнил, о чём не надо было.       Когда я прихожу к Кириллу, он не в состоянии мне как-то ответить или возразить, потому что… не может. Я же могу сделать что надо, без сопротивления, без лишних мыслей. Я даже не думаю, что делаю что-то неправильно. Но сегодня, из-за того, что Кирилл был слишком активным, мне пришлось его уговаривать снять передо мной трусы. Будто мне самому очень-то хотелось смотреть на чужую задницу. Он выглядел беспокойно, вертел головой, пытался убедить меня, что сам всё сделает. В его-то состоянии. Он даже стоять не может, какое ещё «сам»?       Из-за этого пришлось минут пять потратить на то, чтобы всё ему объяснить на пальцах. Уверен, он это прекрасно знал, но, пока слушал меня, впитывал каждый аргумент, краснел сильнее и больше водил челюстью. В идеале он должен был мне возразить, но в реальности у него только губы тряслись. Я ощутил себя насильником. И от этого уже краснел я, от стыда и раздражения.       Так и хотелось заявить, что я могу этого не делать, могу забить на все его ссадины и синяки и оставить одного, как это было. Хотелось, но я всегда напоминал себе, что именно я даю этому происходить. Именно поэтому я здесь. Он не виноват в том, что не хочет быть голым перед посторонним человеком. Виноват только я, что требую от него невозможного.       Мы сошлись на том, что Кирилл ляжет на живот и закроет глаза, а я буду проговаривать каждое действие, чтобы он знал, чего ожидать.       — Я надел перчатку. Нанёс мазь на палец.       Я положил руку на ягодицу и не сказал об этом. Кирилл дёрнулся.       — Извини, забыл… — Словно я был в том состоянии, чтобы смочь взять себя за несколько секунд. — Немного отодвину… ну, ты понял.       Кирилл был тощим. Несмотря на то, что я регулярно подкармливаю его, этого не хватает даже для жировой прослойки. Наверное, поэтому синяки остаются надолго и раны еле заживают.       Я старался не замечать следов от пальцев на коже, но мои ложись прямо на них. Они были больше.       Живот начало сводить. Будто это я сделал с Кириллом.       Надо быстро с этим управится.       — Теперь я смажу…       Кирилл тихонько выдохнул, прогнулся в спине и поднял плечи. Всё чувствовал. Наверное, ещё болело. Я старался быть аккуратным. Нанёс ещё мази на палец.       — Потерпи, — я уже несчётное количество раз говорил это Кириллу. Он всегда терпел. Другого не оставалось. — Я введу.       Каждое слово казалось похабным и грязным, а действия, которые шли вместе с ними, вызывали отвращение к себе.       Я немного протолкнул палец, а Кирилл натужно вздохнул, ещё выше поднял острые плечи и сильнее вдавил голову в подушку. Он трясся. Старался лежать спокойно, но ненамеренно елозил ногами. Возможно, это немного отвлекало.       Меня же ничего не могло отвлечь. Но я немного успокоился, когда не увидел на перчатке кровь.       Кирилл ещё дрожал. Ничего не пытался сказать. Не пытался встать или одеться. Я тоже не знал, что делать.

***

      На следующий день я проснулся разбитым, голодным и злым. Сил на себя не хватало. Кое-как принял душ, несколько раз поскользнулся, один раз упал и ударился локтем. На кухне разлил воду и разбил кружку. На этом день уже хотелось закончить – вернуться в кровать и спать до завтра. Но, когда я решил перекусить, то понял, что придётся выйти на улицу и дойти до магазина.       Готовить себе ничего не хотел, поэтому купил разогреваемой фигни, лапши и пюре, набрал чипсов и несколько бутылок пива. От алкоголя мне становилось ещё более паскудно, чем обычно, но всегда существовал вариант, что в этот раз мне полегчает.       В подъезде разносились безумные стуки с верхних этажей. От них в теле всё застыло, и я не сразу смог подняться.       Насколько больным надо быть, что вот так вот стучать? И продолжать это делать, даже когда не открывают?       Когда я поднялся на свой этаж, то понял, что должен был ещё на входе, как услышал, развернуться и уйти. На час, два или три. Я хотел уйти сейчас, когда смотрел в широкую спину и пытался улизнуть, но зашелестели пакеты. Забренчали бутылки и чипсы. Он услышал. Остановился и развернулся ко мне.       — Здравствуй, Семён, — он улыбался, звучал вежливо и почти дружественно, а я стискивал кулаки.       — Да, здравствуйте.       Почему он пришёл сегодня? Он же был вчера. Если он опять встретится с Кириллом, то снова помочь я не смогу. Я морально не готов. Я ещё не отошёл. Я запрусь в квартире и опрокину в себя все бутылки, зароюсь под одеяло и засну. Сделаю вид, словно не видел его сегодня, не слышал. Не его так испугался, что глаз не поднять.       — Чего стоишь? Разве ты не домой? — поддел он, а я стоял на месте.       — Да, домой. Не ожидал… не ожидал увидеть вас.       — А. Да так, понадобилось зайти.       — Понятно.       Мы разговаривали, будто не подозревали, чем каждый занимается в квартире Кирилла. Словно всего этого действительно не существовало. И, пока я стоял, ничего действительно не происходило. Но так же, как я позволял этому происходить раньше, я позволю этому произойти сейчас.       Подступаю к своей двери, шарю по карманам, ищу ключи, потом ещё долго не могу открыть. То не попадаю в скважину, то ключ не поворачивается, то поворачиваю не в ту сторону. Когда я наконец открываю её, то не могу потянуть на себя. Потому что он стоит за спиной и смотрит. Наблюдает и ждёт, когда я уберусь и он снова займётся Кириллом. Когда снова будет стучать в дверь и просить открыть.       Если я открою сейчас, всё снова повторится. Повторится и я на это не повлияю. Поэтому я бездействую. Боюсь действовать. Слушаю своё дыхание, пытаюсь услышать его, но ничего не слышу. А он всё стоит. Продолжает ждать. Ничего не спрашивает. Он и так всё понимает. Он ведь и так всё делает.       Я потянул на себя ручку и быстро зашёл домой.       Я отрезан. Я в безопасности.       В глазок не смотрю. Пакеты кидаю на пороге и падаю вместе с ними, прижимаясь к двери и закрывая глаза.       Он начинает стучать.

***

      Внезапно он стучит в мою дверь. Не так, как к Кириллу. Аккуратно, мягко. Я подрываюсь и смотрю на время. Прошло меньше десяти минут. Успеваю обрадоваться, что ничего, скорее всего, не случилось.       Я открываю дверь. Это и вправду он. Всё так же улыбался, а мне всё так же неприятно.       — Хотел узнать, всё ли у тебя в порядке.       Как мило. Может ли со мной что-то, действительно, быть в порядке?       Он издевался. Прикидывался обеспокоенным арендодателем и не чувствовал ни капли стыда за совершённое.       — Да, всё нормально, — я подыгрывал ему. Это мне и остаётся. — Только… думаю, что скоро съеду.       Он ведь не дурак, поймёт, что я имел в виду.       — Скоро – это когда? — ни капли не зол, просто интересуется.       — Ну, в ближайшее время. Точно не могу сказать.       — Тогда не забудь предупредить за месяц. Это в договоре прописано.       Я даже об этом не знал.       — Да, конечно. Сразу вам… расскажу, — я улыбнулся и кивнул ему. Вёл себя точно так же, как он.       — Что ж, надеюсь, ты найдёшь себе подходящий вариант, — я не мог не расслышать издёвки в его словах, хоть и тон был приторно миролюбивым, — до встречи.       — Да, до свидания.       Он спокойно ушёл, а я остался у открытой двери.       Месяц.       Это будет продолжаться, как минимум, целый месяц.