Гипобулия

      Он приходит чаще. Мне так кажется. Я не успеваю понимать. Не успеваю запомнить дату. Время. Не успеваю сосчитать. Он только бьёт в дверь. Орёт. Потом открывает и находит меня. Я не успеваю реагировать. Не понимаю, почему так происходит.       Ничего не успеваю.       Иногда он только бьёт. Но бьёт сильно и везде. Выкручивает запястья. Локти. Плечи. Тянет, будто хочет оторвать. Бьёт ногами в грудь и спину. Говорит, что сломает рёбра. Я жмусь, а он продолжает. Пинает как мешок. Смеётся. Плюёт в лицо. И снова бьёт. Чем больше сопротивляюсь, тем больше достаётся. Прикрываюсь руками. Он скидывает руки и давит пальцы. Не соображаю, кричу я или нет. Не понимаю, в каком положении нахожусь. Где я. Который это раз. Он бьёт в бёдра. Толкает. Я на животе. Дышу в пол. Голова кружится. Меня мутит. Он бьёт по яйцам.       Может, было бы лучше, если бы он отрезал их, как грозился. Может, что-то болело бы меньше.       Не чувствую того, что не болит. Не понимаю, что болит и где. Кажется, всё ревёт. Лицо давно мокрое. Во рту железо. А удары не прекращаются.       Иногда он вспоминает, зачем приходил раньше. И трахает. Когда я ничего не чувствую. Когда чувствую только это. Я уже не кричу. Он не просит, чтобы я стонал. Ничего не говорит. Только придавливает телом и толкается. Делает это на полу в коридоре. На кровати – она скрипит и режет уши. На кухонном столе. Кидает меня. Со стола упадают соль и перец. Солонки разбиваются. Я наступаю. Стекло застревает. Я не могу его убрать. Опять наступаю. Проталкиваю глубже. Сжимаюсь от боли и снова получаю от него. Что-то делаю не так. После ударов его шлепки не ощущаются. Или ощущаются там, где есть синяки. От них больно поворачиваться. Прижиматься к столу. Лежать и стоять.       Когда он выходит, спускает на спину.       — Лежи, — говорит, а я только висну на столе.       Тело горячее и мокрое. Губы и глаза сухие.       Слышу шум металла. Не пытаюсь разобрать.       Он возвращается. Кладёт руку на спину, прижимает что-то тонкое. Выводит им. Только потом понимаю, что он взял нож. Чувствую, как он движется, но не чувствую боли. Ещё чувствую, как стекает кровь. Ползёт по спине и ноге.       Сёма почти не заходит. Я рад этому.       Рад? Это хорошо, так я думаю. Он не видит. Ведь, когда видит, ничего хорошего не случается. Я хочу, чтобы он ушёл. Не приходил. Хочу, чтобы хотя бы он этого не видел. И он много чего не видит. Это хорошо.       Наверно, я действительно рад.

***

      Когда он приходит в следующий раз, дверь не закрывает. Она полностью открыта. Из подъезда тянет ветер. Почему-то это волнует больше того, что он пришёл. Но я не иду. Не закрываю. Стою перед ним. И жду, что он сделает. Смотрю на дверь и боюсь, что появится Сёма. Открываю губы, но не говорю.       Смотрю на него, колени подгибаются. Всё куда-то стекает. Он смотрит на меня. Смотрит в глаза. Я смотрю в подъезд. Он смеётся. Его голос выходит из квартиры. Звучит снаружи и возвращается обратно.       — А, — выдавливаю из себя.       «Дверь» сказать сложно. «Закрыть» тоже. Не могу найти слово, которое мог бы сказать. Голова начинает трещать. Я снова смотрю на него. Теперь больно глазам. Их сжимает.       — Что с тобой? — спрашивает он. — Боишься, что услышат? — указывает на дверь.       Киваю.       — Блять, нашёл, чего бояться.       Хватает за футболку и бросает на пол. Ударяюсь головой. Всё тело откликается на столкновение. Каждый шрам и ушиб ноет. Меня трясёт. Я всхлипываю. Пытаюсь открыть глаза. Еле разжимаю веки. Смотрю на него. Дышать не получается. Рёбра трещат при вздохе. Чувствую прохладу. Лежу на пороге. Под руками песчинки. Пыль. Грязь. Вижу лестницу. Дверь Сёминой квартиры.       Пытаюсь опереться на руки. Встать. Он бьёт ногой в спину. Я на месте. А он продолжает давить. Органы съёживаются. Кожа рвётся.       Не хочу быть здесь. Где угодно, но не здесь.       — Надо показать это Семёну, пока не уехал.       Откуда он знает?..       Не успеваю продолжить вопрос, как получаю кулаком по лицу. Он бьёт. Неистово. Бешено. Прекращает, когда считает нужным. Когда я не могу дышать через нос. Когда глаза заплывают, и я ничего не вижу. Когда он расстёгивает штаны и достаёт член.       Откидывает мою голову и сует в рот. Мешает дышать. Больше я ничего не чувствую. Он, наверно, тоже. Поэтому достаёт и стягивает с меня трусы. Хватает за шею и душит. Я не сопротивляюсь. Как обычно. Лежу и еле двигаюсь. Даже не могу брыкаться. Хочу. Но не получается. Жарко. Душно. Не хватает воздуха. Не получается вдохнуть. Сердце разрывается. Живот перекручивает.       Почему так вышло? Когда? Откуда всё началось?       С влюблённости? Я на грани сознания. Уважения. Восхищения.       Чувствую его в себе.

***

      С матерью у меня отношения не строились. Я забыл об этом. Она часто была недовольна. Поэтому я подстраивался под неё. Чтобы она не злилась. Не обзывала меня. Не поднимала руки. Это началось с детства. И так продолжалось. Пока я был хорошим. Слушал её. Делал, как велела она, она оставалась спокойной. Иногда взрывалась. Но быстро отходила. Потом в её жизни появился он. Всё своё внимание она переключила на него. Обо мне не вспоминала. Но вспоминал он. Говорил со мной. Слушал меня. Поддерживал. Жалел. Говорил, что так быть не должно. Не я должен подстраиваться. Мать – взрослый человек, и это она должна думать о том, как подстроиться под своего сына. До него мне подобного никто не говорил. Его слова трогали. Я хотел доверять ему. И доверился. Думал, что нахожусь рядом с хорошим человеком. Иногда он забирал меня. Мы где-то гуляли, о чём-то говорили, он чем-то угощал меня, что-то покупал. Я думал, что всё было хорошо.       Потом, когда мы были одни, он захотел, чтобы я помог ему расслабиться так же, как он помог мне. Нужно было просто потрогать его. Он взял мою руку и положил на свой пах. Я испугался. Замер. Не мог пошевелиться. Я думал, что всё было хорошо, но это было не так. Он говорил, что, если я хочу, чтобы он помогал мне, я должен сделать для него что-то взамен. Я не хотел, но сделал. Терпел и молчал. Он кончил мне в руку. Похвалил меня и сказал, что потом придёт ещё. И он приходил. Дальше этого мы зашли уже после того, как я съехал от матери. Он предложил пожить в его квартире. Мне не нужно ни о чём беспокоиться. Я согласился, но беспокоился. И беспокоился не зря. Тогда я в первый раз протестовал в открытую. Говорил, что не хочу, что мне страшно, что я не буду ничего делать. Тогда он избил меня. Сказал, что я обязан ему.       Когда я понял, что надо бежать, я уже не мог.       И чем лучше я понимал своё положение, тем болезненнее становилось. Я знал, что мне нужно, но не мог ничего сделать. Когда в слезах позвонил матери, сказал, что хочу вернуться, хочу, чтобы она послушала меня, она сказала, что я не ценю того, что для меня делает её жених, что я только беру и не могу даже поблагодарить взамен. Что я неблагодарная тряпка и ничего нестоящий сын. После этого я не брал телефон в руки.       Постепенно становилось хуже. Это состояние настолько углубилось во мне, что я не заметил, как сам стал им. Как не могу ходить. Говорить. Как любая деятельность кажется чем-то безумно тяжёлым и невыносимым. Как мысли стали вязкими, а воспоминания труднодоступными. Как я свыкся с этим и ничего не пытался изменить.       Я открываю глаза. У себя в комнате. Вижу белую плитку. Поворачиваю голову. Сёма сидит рядом. Спина согнута. Локти на коленях, ладони на лице.       Я еле протягиваю руку. Боюсь напугать. Но пугаю. Сёма дёргается и смотрит на меня.       Глаза замученные. На губах следы от зубов. Кожа у ногтей в крови.       — Привет, — говорит Сёма. Тянет улыбку. Но тут же обрывает её, опуская голову. — Прости, — повторяет он и закрывает лицо рукой, — правда, прости…       Ему не за что извиняться. Хочу сказать ему это. Но только тянусь рукой. Касаюсь плеча. Хочу взять его. Удержать. Показать то, что хочу сказать.       — Я ведь всё знал, — говорит он. — Всё, блять. — Запускает пальцы в волосы. Давит губы. Те белеют, а следы от укусов становятся ярче. — Но ничего не сделал. Я просто позволял этому происходить. Понимаешь, да? Когда я помогал тебе, — он смотрит на меня, — я помогал ему. Это всё, что я делал. И… и не потому что хотел. Извини. Потому что он предложил, сказал, что заплатит, если я буду следить за тобой.       Вот в чём дело.       Это не удивляет. Даже если Сёма заботился из-за денег, он не сделал мне ничего плохого. Наоборот. Он всегда помогал. Разве это плохо? То, о чём он говорит, – действительно кажется плохим?       — А потом… когда я узнал, что он делает, я, правда, хотел помочь тебе. Но почему-то решил сначала обговорить с ним. Не знаю. Запугать хотел, наверное. Хотел показать, что могу постоять за кого-то. Честно, не знаю, прости. Я просто это сделал и… всё испортил. И тебе, и себе. — Сёма насильно улыбался. От чувств? — Понимаешь, я сидел на наркоте какое-то время, и это плохо кончилось. И об этом он узнал. Сказал, что подставит. Будто я снова подсел. И всё. Я снова делал, что он просил. Но… потом всё становилось хуже. Я знаю, что тебе пришлось ещё хуже, чем мне, но… не знаю почему, когда я всё это вижу, когда вижу, как он избивает тебя, режет, во мне всё… всё рвётся. Я не смогу выдержать этого. Я просто хочу, чтобы это закончилось. У меня уже сил нет. Честно, всё, что мог, я сделал. Прости. Тебе это вообще не помогает…       Поэтому я не хотел, чтобы Сёма видел. Если бы он не знал, ему было бы легче.       Поэтому он решил уехать. Он поступил правильно. Так будет лучше.       Я опускаю руку.       Ему надо уходить. Не возвращаться. Забыть об этом. Забыть обо мне. Оставить… меня.       — Ты, наверное, хочешь, чтобы это закончилось? — Сёма разворачивается ко мне. Его глаза красные и выглядят странно. Это может быть из-за улыбки. Натужной. Неправильной. Его лицо изменилось. На нём много эмоций. Но я ничего не могу разобрать. Всё кажется чужим и незнакомым. Насильственным. И ужасным. — Я тоже хочу… чтобы это закончилось. — Он кладёт свою руку на мою. Пальцем трогает ладонь. Мои пальцы. — Но я могу сделать только это, понимаешь? — Сёма смотрит серьёзно. — Я… не могу помочь тебе. Не могу спасти. Я, вроде как ты, его заложник. Только мне немного легче… извини. Поэтому я могу помочь закончить. Понимаешь, о чём я говорю? — его голос сошёл на шёпот.       Кажется, понимаю.       Всё закончится. Это ведь хорошо?       — Если ты согласен, я всё… подготовлю. Только нужно чуток подождать. На этой неделе выплатят зарплату. И я всё сделаю. Правда. — Он перестаёт улыбаться. Тяжело дышит. Его грудь опускается и поднимается. Он молча смотрит на меня. — Если ты этого хочешь, сожми мой палец два раза.       На самом деле, я уже давно ничего не хотел. Не хотел по-настоящему. Не хотел есть. Спать. Вставать. Не хотел помочь себе. Не хотел что-то изменить. Я не чувствовал, что могу чего-то хотеть. Но, если от этого будет легче Сёме, наверно, хочу. Вроде как по-настоящему. Чтобы это закончилось. Чтобы мы были свободны. Чтобы нас ничего не держало.       Я сжимаю его палец один раз.       Терять больше нечего. Уже давно.       Сжимаю второй.       Сёма выглядит удивлённым. Не думал, что я соглашусь. Или его удивило то, что я смог сделать это.       Он облизывает губы и улыбается. Но ненатужно. Устало. Тепло.       Я не хочу, чтобы он уходил сегодня ночью. Не хочу, чтобы оставлял меня. Поэтому не отпускаю палец. Держусь за Сёму и жду, когда он встанет и уйдёт. Но он не уходит. Сидит со мной всю ночь, а на лице – слабая улыбка. Ветхая как моё состояние.