Гипобулия

      После того как выпил, поныл о своей участи себе и бутылке и поныл ещё больше об участи Кирилла, до меня дошло, что месяц ждать необязательно. Дело ведь в деньгах? Если я заплачу за месяц и съеду, никаких проблем не будет. Всё просто. Не нужно ждать и мучиться от ожидания. Можно всё сделать быстро и безболезненно.       Ради этого мне пришлось взять подработку в довесок к основной работе. На чём смогу, буду экономить, и так у меня появятся лишние деньги в заначке, которые я смогу потратить на уплату другой квартиры или даже комнаты, на первое время, или на проезд, если поселюсь далеко от университета.       Деньги, которые я тратил на Кирилла, не трогал – оттуда брать стыдно. И стыдно, что я убегаю. Иначе моё решение не назовёшь. Но на моё место придёт другой или другая, может, они будут достаточно чисты и добры, чтобы обратиться в полицию и помочь Кириллу. А я… ему я никак помочь не могу. Меня не должно было быть здесь изначально, только если бы не повёлся… только если бы не пришёл к нему тогда, ничего бы не знал, то, быть может, остался бы здесь на подольше.       Но так быть не могло.       Кириллу о своём решении сказал сразу. Тянуть не хотелось. Не хотелось просто исчезнуть и оставить его… одного? Я и так оставляю его одного. Чего придумал только. Просто решил, что сказать будет правильно. Он должен знать. Должен понять, что от такого человека, как я, помощи он не дождётся. Есть люди лучше меня. Которые не так трясутся за свою жизнь, не так легко ведутся на поводу у шантажиста, которые могут сделать то, от чего жизнь действительно изменится.       Когда я говорил Кириллу, я думал, что такой человек обязательно найдётся и он поможет ему. Кирилл не останется один. Он будет жить…       Но, когда я посмотрел на него, то понял, что, скорее всего, мои слова делают примерно так же больно, как тот мужик. Если бы Кирилл мог сказать, он бы сказал, что у меня нет права уходить, в этом дерьме я погряз так же, как он, и не должен спасаться один. А он только кивнул мне. Согласился. Будто не считал меня трусом. Словно верил, что мне просто захотелось переехать, так сложились обстоятельства, к которым он не имеет отношения.       Мне стало погано.       Кирилл всё принимает, потому что не может заявить, чего именно хочет. У него сил не хватает говорить и отстаивать своё мнение. Он только и может, что соглашаться с моими решениями или решениями того мужика. Не будь он таким, он бы не оказался в таком положении, да?       «Он не расскажет».       Он специально выбрал такого человека, над которым может изгаляться.       Есть ли возможность, что и меня он выбрал по такому же критерию? Узнал про наркотики и решил, что может этим воспользоваться. И, как оказалось, действительно может.       Наверное, как чёрт, доволен собой. Такие как он не мучаются от стыда и совести. Потому такие как он и существуют.       Я снова обдёргал пальцы.       Позвонить ему и сообщить, что я съеду, после нашей внезапной стычки, сложнее, чем сказать Кириллу.       Если я такой удобный, он, правда, меня отпустит? Не будет угрожать? Если бы он мне показал эти сфабрикованные данные о наркотиках, я бы заткнулся ещё на месяца три. Потому что, если это снова произойдёт, родители выльют на меня ещё больше помоев, чем в прошлый раз. Отец и так вечно кряхтит: не подсел ли я, почему уехал, хочу снова загреметь в психушку и тюрьму? Хочу быть позором для родителей? Хочу сдохнуть от передоза?       Если бы он мог заткнуть моих родителей, я бы, наверное, беспрекословно стелился перед каждым его словом. Но, если бы он пообещал мне наркотики, то… даже смешно думать, я бы сам предложил себя на блюдечке и разрешил делать с собой всё, что захочет.       Я заржал. До остервенения громко.       Я бы так и сделал. Это понятно. Даже не сомневаюсь. Настолько всё со мной дерьмово.       Я пошёл в туалет. Блевать.

***

      О наркотиках никто не заикнулся, моё решение приняли радушно и пожелали «всего доброго». Я начал готовиться к отъезду. Большая часть подготовки состояла в том, чтобы не оставить Кирилла совсем без рук. Я знал, сколько проблем исходит от того, что он «не может», но, когда он может, ему не хватает сил. Готовить – слишком сложно, значит, про запас нужно иметь такую еду, которую для приготовления достаточно засунуть в микроволновку. На пальцах я, действительно, объяснял это Кириллу, а он только кивал.       Многого от него никто не требует. Всё, что нужно, уже есть. Только ему самому нужно научиться этим пользоваться. Я показал все таблетки и мази, которые купил, объяснил, для чего они нужны. Но, есть возможность, что Кирилл забудет, поэтому я делаю себе памятку о том, что нужно сделать краткую заметку. Я говорил, что важно каждое действие, которое он в состоянии сделать, потом получится сделать больше, нужно не забывать подбадривать себя, вначале достаточно думать, что «я молодец». Я повторял слова из видео про депрессию и надеялся, что это хоть как-то поможет Кириллу.       Иногда не получалось заходить после работы, как обещал. Я был настолько обессилен, что сразу засыпал. Сам забывал есть, умываться или сходить в туалет. Это всё вылетало из головы.       Прошла неделя. Казалось, что две работы я не потяну. Выдрали в единственный выходной. Я хотел злиться, но слишком устал. Когда вернулся к себе, ноги не держали. Отрубился на пару часов, потом вспомнил, что надо зайти к Кириллу.       Дверь его квартиры была приоткрыта.       Я замер и прислушался.       Было тихо.       Если она не закрыта, значит, он приходил.       Я прикладываю усилие и толкаю дверь.       В прихожей темно, но света из подъезда достаточно, чтобы разглядеть пол. На нём валяется смятая ткань и ножницы. На ножницах кровь. Ещё кровь есть на полу.       Её слишком много.       Я задерживаю дыхание и хочу закрыть дверь. Не хочу сегодня заходить. Не хочу сегодня в это впутываться.       Я сжимаю зубы и крепче сжимаю ручку двери. Всего-то и надо закрыть.       Я делаю шаг назад, но из квартиры слышу стон.       — Ки… — я закрываю рот рукой.       Привычка.       Он услышал? Или спит? Если услышал, то мне нельзя уходить.       О чём я только думаю? Я уже решил бросить его. Что, не могу бросить сейчас, пока ещё живу рядом? Только могу убежать под предлогом нового местожительства, а вот чтобы сказать ему, как есть, – кишка тонка.       Включаю свет и закрываю дверь. Пара капель есть на кухне, но самого Кирилла там нет. Нахожу его на кровати в своей комнате. Вроде бы спит.       Не решаюсь подойти. Стою в дверном проёме и смотрю на него. Лежит лицом к стене. В одних трусах.       Сегодня у него хватило сил добраться до кровати.       Это хорошо?       Учитывая то, что произошло перед этим, нет. Он так и под кран полез.       Всё-таки подхожу к нему.       — Кирилл, — говорю шёпотом, чтобы не разбудить.       Надеюсь, что он спит. Что я могу уйти, не ввязываясь в лишнюю работу. Надеюсь… всё в порядке. Настолько, насколько может быть.       Меня трясёт.       — Кирилл, — настоятельно повторяю.       Я же так его разбужу.       Он двигается. Голова поворачивается ко мне.       — Сём? — я вижу, что он щуриться. Пытается увидеть в темноте.       — Я включу свет? А то ничего не видно.       Кирилл не двигается. Только тогда я замечаю, что он прижимает руки к груди.       — Не, — давит он, а я перебиваю:       — Я всё-таки включу.       В такие моменты сложно разобраться, почему я действую именно так. Я же не хочу в это ввязываться, хочу быть как можно дальше, но делаю всё для того, чтобы хоть как-то помочь Кириллу.       Сам не понимаю, почему так делаю.       Свет загорается, а Кирилл вжимается в пространство между кроватью и стенкой.       — Что случилось? — на серьёзных щах спрашиваю, будто не знаю.       Но на самом деле я не знаю, что случилось в мелочах. И рад этому.       Кирилл еле цепляется за руку пальцами. Мне ничего не стоит силой развернуть его к себе, но я только подхожу и говорю:       — Кирилл. Я не смогу помочь, если не узнаю.       Кирилл только жмётся сильнее, и я наконец-то вижу рядом с подушкой пластыри. На полу валяется коробка, перекись и бинт.       Кажется, он запомнил, что я говорил. Но именно этому я не рад.       — Кирилл, — снова повторяю и трогаю его за плечо.       Он вздрагивает. Лица не видно, но телом напряжён.       Не хочет, чтобы я лез. Я могу уйти. Всё. Смысла здесь быть больше нет. Сам Кирилл мне это показывает, но я упёрто стою на своём:       — Ладно, если тебя всё устраивает. — Я убираю руку. — Ты ел?       Кирилл поднимает голову. Смотрит на меня. Глаза красные. Ресницы мокрые и слипшиеся.       — Нет, — у него даже получается проговорить «т» на конце.       Мне не нравится, что с ним происходит сейчас.       Закономерно неправильно.       Ему хуже, но он ведёт себя так, будто лучше.       — Хочешь что-нибудь? Я приготовлю.       Кирилл ещё смотрит, не моргает. Отказывается.       — Почему?       Снова утыкается в стену. Он не сможет сказать. Даже если у него есть ответ, он потребует слишком много слов. Или таких слов, которые мне не скажешь.       Например, теперь я могу сам. А понятно, что сам он не может.       — Это из-за?.. — я не пытаюсь разобраться. — Извини, — говорю и хватаю за руку.       Конечно, ему не хватает сил, чтобы сопротивляться. Я поворачиваю его к себе и отвожу руку. Он не успевает прикрыться. И я вижу. Красный смятый бинт. Пластыри на соске, и тоже красные. И слышу его жалкие всхлипы:       — Боль… не н… — он проглатывал все звуки.       Я не знаю, как лучше: когда он ничего не показывает и ничего не чувствует, или показывает всё и чувства в первую очередь. Не знаю, потому что я подключаюсь к нему и чувствую то же самое. Сейчас я не хочу ничего чувствовать, я почти ощущаю безразличие, но это только потому что внутри издирает, органы разрывает. Нужно как-то держаться.       Кирилл не плакал, только лепетал буквы и судорожно дышал грудью. Его рёбра поднимались и опускались, кожа натягивалась и растягивала жёлтые и фиолетовые синяки. Когда он замолчал, я похлопал его по плечу и взял бинт с перекисью.       На правой руке ниже запястья было три раны. Мелкие, похоже, сделанные ножницами. Перерезал сбоку. Я обработал их и перевязал. Под пластырями кровь растеклась и запеклась. Я прикладывал смоченный бинт, немного ждал, потом аккуратно стирал. Брал чистый бинт, снова смачивал, прикладывал и вытирал. Он отрезал ему сосок.       С виду рана небольшая, может, даже быстро заживёт, только ни одна подобная мысль не унимала дрожащие руки.