Отец ли?

― Пацан. Кровать прогнулась под весом. ― Неро, ну ты же не спишь ведь. Двигаться не хотелось. ― Я знаю, что Вёрдж тот ещё вредина, и уже накостылял ему за то, что он снова тебе тут устроил. Неро так и продолжал дрожать под одеялом ― словно это и было то, что осталось от всех его долгих раздираний подушек в клочья и горьких слёз. ― Триш правда не родная. А от тебя бы отец не отказался, хоть и корчит из себя гордого дурня. Хотя нет, он такой и есть... Не то что твой дедушка... Затихнуть и не плакать не выходит. Но Данте явно копошится в волосах, словно так скажет что-то поумнее. ― Короче, слушай, я правда не знаю ничего про твою маму, но наша с ним мама была... необычная. Они с отцом правда старались помочь нам, но даже так они были не всесильны. Мы с ним осиротели, долго не виделись, уже и не думали, что наладим общий язык, но... Пацан, я его знаю. Не будь ты ему так нужен ― он бы про тебя и через день думать забыл. А тут взял и принёс тебя, и молчал, возился, даже мне подойти не давал. Неро не знает, что ещё ему делать: он уже кричал, спрашивал, плакал. Зачем его взяли? Зачем он здесь, весь ненужный кроме как наследник этой страшной четвертинки силы, которую он не показывал и боялся из-за неё демонов? Данте, судя по колебаниям кровати, залезает на неё с ногами. ― Ты сейчас не поверишь, но давай так. Если ты боишься, что мы тебя куда-нибудь отдадим, то знай: ни за что. Может, ни я, ни Вёрджи не смыслим в этом, но всё равно. Ты не будешь сиротой, пацан. Неро собирается с силами и даже не откидывая одеяла, лишь тихо спрашивает: ― Почему? Данте хмыкает и кряхтя, как от неловкости, сгребает его в охапку: ― Потому что мы оба пережили на себе, как тяжело быть сиротами.