(o´･_･)っ* ੈ✩‧₊੭˚ remembrance

– Оу, – единственное, что выдаёт Чонгук, когда, открыв дверь в одиннадцать вечера, видит на пороге квартиры Тэхёна. К слову, у Тэхёна есть ключ, ведь квартиру они снимают вместе. Он молча заходит. Разувается, снимает пальто и шарф. Чонгук ждёт, когда ему расскажут. Он не давит, но: – Выглядишь… – Хуево? Определенно, – не очень. Тэхён не отвечает, проходит дальше и садится на диван, беря в руки ранее спавшую кошку, которой это явно не нравится, но она не вырывается. – Хочу вдрызг напиться, Чонгук-и. Тэхён не пьёт с первого своего знакомства с алкоголем. Масштаб проблемы: пиздец. Чонгук приносит ему воды, пока пальцы Тэхёна размеренно поглаживают загривок кошки на его коленях. Тишина. Мурчание и доносящийся из приоткрытого окна шорох проезжающих по сырому асфальту машин – единственные звуки. Ким залпом выпивает стакан. – Расскажешь? – Хе Лин, – он сглатывает ком, – она б-… мы расстались. Пустота в глазах пугает. Хён считал её своей главной любовью, которую невозможно повторить, тем более – заменить. Он готов был жениться на ней уже после второго месяца знакомства. Они встречались год, и Тэхён был безумно влюблен. Вероятно, до сих пор. Молчание длится несколько минут, Тэхён крутит в руках прозрачный стакан. Кажется, это так занимает его: эти отпечатки от соприкосновения теплой кожи со стеклом, когда сильнее надавливаешь, и то, как они исчезают, когда ослабляешь хватку. А если смотреть под разными углами, то вообще весело. А если ещё и под искажением стекающих капель. Как завороженный. А в глазах – вся невыплаканная боль. Чонгук садится рядом: – Хён? Молчание. Кошка перестала мурчать окончательно. – Хён, я тут. Его вырывает из собственных мыслей, он поворачивает голову и смотрит мутными за пеленой накатывающих слёз глазами. – Я знаю. Единственное, что хочется Чонгуку сейчас, – забрать всю его боль себе. Тэхён поворачивается к нему всем корпусом, кошка с шумом спрыгивает на пол, мявкает, тянется, выгибая спину, и скрывается в дверном проеме. Его лицо и взляд не выражают ничего. И если бы Чонгук не знал Тэхёна всю свою сознательную жизнь, он бы и не заметил этого блеска вселенской грусти в его глазах. Его хён опустил взгляд, нервно скребя кончики ногтей. – Сегодня мы ходили с ней в ресторан. Я решил, что это было бы замечательно, ведь мне как раз пришла зарплата, а в ресторане мы давно не были. Она.. Мы заказали ужин и мило беседовали, пока ждали, когда нам его подадут… А ещё официант такой попался смешной, хах. Он, видимо, совсем устал за смену, как я его понимаю, и так извинялся, когда случайно задел и уронил салфетницу. Казалось, будто от этого зависит его жизнь… Когда он ушёл, мы говорили о работе, семье. Ничего не предвещало беды, как говорится, – он усмехается. Но даже Чонгуку от горечи сжимает горло. Хён снова сглатывает ком подступающих слёз. – И богом клянусь, если бы она сказала это после еды, меня бы вырвало. Спасибо хоть за то, что скатерть не пострадала… Тэхён замолкает на полминуты, за которые Чонгук успевает сходить на кухню, чтобы принести чайник с давно вскипячённой водой, наполнить стакан, отдать его Тэхену, забрать, когда он выпьет, и сесть обратно. – Она сказала, что уезжает в Европу, чтобы строить карьеру. Она давно хотела жить там, поэтому запросила перевод в другой филиал, который находится в Риме. Она не посоветовалась со мной. Когда я спросил, почему она не сказала ничего даже тогда, когда уже подала заявку, она ответила, что ни на что не рассчитывала. Нет, Чонгук-и, я рад, что эта возможность выпала ей, но… – Тэхён поднимает глаза, в них стоят слёзы, его нос красный, и Чонгук бы даже умилился этому носу, если бы не ситуация. Он тянет его к своей груди, обнимая. Футболка постепенно сыреет, а Чонгук чувствует, как тело хёна содрогается. – Во мне что-то треснуло, но самое паршивое то, что я даже винить её не могу. Это же не измена и не ссора. Она предложила остаться друзьями, – он отрывается и смотрит в глаза, – грёбаными друзьями, Чонгук, – и возвращает голову обратно. – Ты мой друг, Чонгук. Она не может им быть. Она… Не сказать, что мир Чонгука разрушился от этих слов. Нет, конечно. Там уже попросту практически нечему рушиться. Так, арматура какая-нибудь упадёт или обвалится что. Оно ломалось постепенно. И помогал в этом, сам того не зная, самый дорогой ему человек. Получилось даже смешно, если это слово может быть применено в данной ситуации: Чонгук разбирался в себе и постепенно проходил стадии принятия, смирился и захотел уже с Тэхёном поделиться, а тот влетел на второй космической в библиотеку и выпалил, что встречается со своей на тот момент первой девушкой, которую звали Мин Ён. Ох, и не любила же она Чонгука. Он всех их помнит. Нет, не со злом (даже Мин Ён). Не ненавидит, потому что они точно ни в чём не виноваты. Да никто не виноват. А вот Хе Лин он ненавидеть собирается, но только потому, что сделала такое с его любимым хёном. Конечно, Чонгук давно смирился. А что ещё оставалось? Это, к сожалению, не тот мир, где Чонгук говорит: «Хён, ты мне нравишься, у меня на тебя стоит», а Тэхён отвечает: «Да, бро, я тебя понимаю, у меня тоже, бро. Давай подрочим друг другу в следующий раз и будем встречаться?» Это мир, где после слов Чонгука: «Хён, мне кажется, ты мне нравишься», Тэхён для начала впадёт в ступор, а потом с наибольшей вероятностью пошлёт, и хорошо, если по старой дружбе не разобьёт ему нос. Поэтому Чонгук на эту самую упавшую арматуру, обратившуюся очередным больным уколом в сердце, старательно не обращает внимания. И пока футболка продолжает намокать, он крепче прижимает Тэхёна к себе, поглаживает по спине и еле слышно говорит с ним: – Хён, всё будет хорошо, слышишь? Она не первая, она не последняя. – Нет, – всхлип, – ты не понимаешь, Чонгук. Она была… невероятной. Я никогда не смогу забыть её. «Что зря, ведь эта стерва вряд ли думала о твоих чувствах», – хочется сказать ему, но нельзя. Он говорит лишь: – Сможешь, хён, сможешь. Поверь мне, в этом мире больше семи с половиной миллиардов людей, из которых женщин почти четыре миллиарда. Она не сможет выстоять против всех них, как бы сильно ни старалась… Уж лучше, чем твоя мама, женщины быть не может, это точно, – Тэхён улыбается, этого достаточно. Его мама и правда потрясающая, отец – счастливчик, а Чонгук без зазрения совести назвал бы их своими вторыми родителями. Чон улыбается и меняет тему на первое, что приходит в голову: – Помнишь, как мы познакомились? – Во-первых, это было в детском саду, дубина, я был слишком мал, поэтому нет. Во-вторых, ты уже столько раз пересказывал мне эту историю, что да, я помню. Меня вот всегда интересовало, как ты так всё запомнил? – Это не я, это мама рассказывала. Тэхён усмехается опять, но всхлипывать всё не перестает и еле различимо бубнит: – Ах ты маленький утаитель. – Знакомство наше, хён, выдалось лучше, чем сюжет любого боевика. Мне было всего три, тогда как тебе – целых пять лет. Пока ты и твоя мама ушли домой за водой, снаружи, на площадке, мне так понравился трёхколёсный велосипед, что я умудрился залезть на него и категорически отказывался уходить. Когда ты вышел и увидел, что твой любимый велосипед коварно похищают, на твоём лице отразилось, цитируя мою маму, столько негодования, возмущения и обиды, что это было даже мило. Уверенным шагом, задрав повыше голову, ты смело двинулся к своему велосипеду, пока я вцепился в руль и игрался с пиликающей дудкой, думаю, она была забавной. – Чонгук отстранился и состроил самую серьезную гримасу, какая может быть у пятилетки, – «Этот велосипед мой, – ты ткнул в себя пальцем, пока говорил это, – слезай с него». – Тэхён улыбнулся и вытер слёзы с покрасневших глаз. – Тогда пиликанье дудки прекратилось, а трехлетний я гордо поднял голову и посмотрел на тебя, хозяина этого велосипеда мечты, и вот так пискляво, но с чувством собственной значимости заявил: «Но я тоже хочу покататься на нём». И пиликанье возобновилось. Тогда моя мама дальше продолжила тщетно уговаривать меня слезть с велосипеда, попутно извиняясь перед тобой и твоей мамой. На что твоя мама добродушно улыбнулась и сказала, что вообще-то ничего страшного, ведь ты «был таким же в этом возрасте», а потом огласила мою полную победу, сказав тебе уступить мне велосипед и дать прокатиться на нём несколько кругов по площадке, ведь ты же хён. Тогда ты насупился, но согласился. Тэхён притянул колени к подбородку и облокотился на них, в очередной раз слушая эту историю. Голос Чонгука его успокаивал. – А следующая встреча вообще была катастрофой. Мы подрались из-за игрушечного супергероя, который в этот раз уже никому не принадлежал и был сто лет как негласно в собственности площадки, но зато был очень крутым. В итоге, пока мы били друг друга игрушечными мечами, прямо в разгар бойни куклу забрали девчонки, потому что им не хватало женихов среди уже имевшихся Кенов. Чонгук улыбнулся ему так тепло. Они молчат две минуты, всхлипывания Тэхёна утихают. – А сейчас, мой дорогой, тебе следует поспать и обдумать всё это завтра на свежую голову. Чонгук ему расскажет обязательно. Он обещает это себе каждый раз, когда Тэхён расстается с девушкой, но каждый раз ему кажется, что хён ранен именно от этого расставания больше, чем от предыдущих. А сейчас и говорить не стоит. Самым больным для него было расставание с Джи Хи, но Тэхён всё равно не рыдал у него на плече, лишь несколько часов просидел грустный в своей комнате, смотря аниме под попкорн и газировку. И уже тогда Чонгуку показалось, что хуже быть не может, ведь он знал хёна почти всю жизнь, и знал, что расстроить его – надо постараться, а все дни, когда Тэхён плакал, можно было пересчитать на пальцах. А теперь на футболке осталось мокрое пятно, и это связывало ему руки: Тэхёну меньше всего сейчас нужны его собственные проблемы, и пока Чонгуку не зададут прямой вопрос, он не расскажет. Чон ведёт Тэхёна в его комнату и ложится рядом с ним, оставаясь и обнимая, пока Ким не уснет. Тем не менее на следующее утро (ну 12 часов пополудни в выходной день – утро) он проснулся от того, что кто-то тяжёлый сначала залез на его кровать вместе с кошкой, которая теперь устроилась недвижимой печкой в ногах Чонгука, а потом сидел, пялясь на него. А когда кто-то смотрит, ты всегда это чувствуешь. Чонгук развернулся на спину, кошка чуть скатилась с ног на простыню, он открыл глаза и увидел Тэхёна, который сам сидел в позе лотоса прямо около чонгуковой головы, а его челка свисала вниз из-за того, что лицо нависало ровно над лицом Чонгука. И смотрел он так пристально. И улыбался во все тридцать два. – Японский городовой! Хён, ты чего так пугаешь? – взгляд на часы. – И какого чёрта ты меня разбудил так рано в выходной? – голос спросонья такой хриплый, что он сам себя не узнал. – Я долго думал над вчерашним, Чонгук-и, – и боже, как он любит это «Чонгук-и», которым называют его только мама и Тэхён. – Думал и придумал, что сделанного не воротишь. Поэтому я буду жить дальше. Найду себе кого-нибудь нового, буду- Чонгук даже проснулся. – Хён, хён, притормози, – он вытянул руку вперед и присел. – Начнем с того, что я уважаю твоё, решение, и не пойми меня неправильно. Ты вчера рыдал из-за прекращения этих отношений, а сегодня просыпаешься и светишься ярче солнца. В чём дело? Всё точно хорошо? Тэхён не перестает тепло улыбаться, мягко смотря в глаза Чонгуку. – Да, всё отлично, – он не звучит надломленно и явно не врёт. – Я оставил её в прошлом. Не могу же я бегать за ней пёсиком, когда она сама этого явно не хочет. Теперь я свободный, могу встречаться с кем захочу. Пошли сегодня в клуб, как в старые добрые? Но подозрение с лица Чонгука всё равно не исчезло. – В клуб? Хён, мне не кажется это хорошей идеей. Во-первых, почему не, например, бар, а клуб, кто вообще туда ходит? – ну, Чонгук периодически ходит, ищет приключений на свою задницу, так сказать. – Во-вторых, никто не ходит туда ради поиска партнёра для серьезных отношений. В-третьих, ты был в клубе всего три раза. При первом походе ты в первый и последний раз напился, на второй тебе отсосали в туалете, и ты сам себя за это грыз ещё несколько месяцев. После третьего ты вообще вылетел из здания на всех парах и поклялся больше никогда не возвращаться «в эти проклятые места, созданные самолично дьяволом». – Думаешь? – уверенности у него поубавилось. Чонгук мысленно вздохнул. – Я уверен, что ты себе ещё как потреплешь нервы. – Окей. Тогда что ты предлагаешь? – Мм… Марафон «Хайкью»? Тэхён поднимает бровь, всё его лицо буквально кричит: «Чувак, серьезно?! Я расстался с девушкой вчера, мне просто необходимо подышать воздухом свободы, чтобы я понял, что это событие не так уж и ужасно, а ты предлагаешь мне, при всём моем уважении, смотреть аниме?» Чонгук видит это, но глупо улыбается и смотрит с надеждой на то, что хён согласится: в их дуэте он явно не на позиции выдумщика развлечений. – Ясно, – выдыхает Тэхен. – Сегодня мы идём в клуб, будь при параде к десяти, я позвоню Чимину, Юнги и Хосоку. И выходит из комнаты, не оставляя Чонгуку шанса возразить. Но хёну вдогонку всё равно летит: – Если мы пойдем, учти, что я напьюсь. – Хах, какая угроза, мелкий. Чонгук съезжает обратно головой на подушку. Обижаться на это прозвище, укоренившееся ещё с детства? Вот ещё.

ﾟ.+(〃ﾉωﾉ)ﾟ.+°

В клуб они и правда идут. Ещё бы. Тэхён прямо воодушевлен. А вот Чонгук как-то не очень. Остальные ребята удивились такому желанию Тэхёна, потому что в тот самый раз, когда он побожился не возвращаться, все они были там. Но возражений (кроме нытья Чонгука) не было. – Чонгук-и собирается напиться, – заявляет Тэхён, пока посипывает через трубочку ягодный сок. А Чонгук чувствует на себе три пары любопытных глаз, и одну – по-доброму насмешливых. – И тебе придется тащить меня на своей спине. Сказать что-то с таким выражением Чонгуку – всё равно что бросить вызов. Но вот такая черта его характера, как выиграть-даже-там-где-невозможно, никогда не даёт о себе забыть. И поэтому он напивается. И просыпается на следующий день от духоты в комнате из-за палящего солнца и закрытого окна, ни черта не помня. Иронично, ведь правильнее было бы, если бы напился с горя Тэхён. Но хён не пьёт, а Чонгук – ещё как, если хочется. Стон боли разносится по всей квартире, из-за чего через несколько секунд в комнате появляется Тэхён. – Как спалось, пьянь? Чонгук только мычит, мысленно прося хёна принести таблетку и оставить его умирать дальше. А потом подрывается с постели, как ошпаренный, хотя действие это отдается пульсацией в голове. Как иногда он жалеет, что алкоголь развязывает ему язык и добавляет смелости. А ещё жалеет, что помнит всё, что творил под градусом. – Ты ему так и не рассказал? – Юнги спрашивает и смотрит на танцующего в толпе Тэхёна. – Нет. – Почему? – И как ты себе это представляешь, хён? Подойти и сказать, мол, Тэхён-хён, я люблю тебя уже, дай-ка посчитать, прямо-таки с грёбаного пубертата, не хочешь ли ты отказаться от сисек и перейти на сторону членов, чтоб мне было не так больно жить? – Так тоже можно, конечно. Но, сформулируй ты так, процент того, что он согласится, упадет ещё ниже. Я бы не рисковал. – Юнги отпивает из бокала. Чонгук фыркает: – Хён, ты бы не рисковал, потому что у тебя есть невеста. – И то верно. Но если ты не скажешь, то будет два варианта: а) ему скажет кто-то ещё; б) он так и не узнает, ты будешь несчастен до конца жизни, и об этом он не узнает тоже. По правде сказать, я не знаю, что из этого хуже, Чонгук. Чонгук допивает уже неизвестно какую бутылку и пошатываясь идёт прямо на танцпол, где об Тэхёна уже трётся милая мадам. Хёна он берёт за руку и сказав: «Надо поговорить» (и он не уверен, услышали ли его), тащит на улицу. Свежий воздух кажется таким нереальным после духоты зала, где смешались запахи пота, алкоголя и непонятно чего ещё. Неприятный прохладный ветер заставляет ёжиться, но, взъерошивая волосы, врывается в лёгкие и отрезвляет мысли – но не мысли Чонгука, тут уже ничего не поможет. Они садятся на скамейку почти у входа, и сохраняют тишину, пока стоящий недалеко от них мужчина не тушит сигарету и не возвращается обратно в помещение. Чонгук, положив голову на плечо хёна, собирается с мыслями, насколько это, конечно, возможно в его положении, а Тэхён сидит молча, вдыхая совершенно особенный ночной воздух, и не мешает ему. – Хён, я… – Тэхён даже немного дёргается от неожиданности, – я хотел сказать… Это что-то очень важное, хён. Возможно, после этого ты даже захочешь разбить мне нос или губу, или перестанешь разговаривать. А это вообще-то очень ужасно, хён, – он говорит медленно, сам того не слышит, но его язык заплетаться настолько, что Тэхёну приходится прислушиваться, чтобы разобрать слова. – Чонгук-и, ты ужасно пьян. Ты уверен, что хочешь сказать мне это сейчас, а не на трезвую голову? Может, тебе стоит проспаться, и тогда ты сможешь структурировать предложения. – Но хён, я могу стру…сртуктс…структур… да едрёна Матрёна, делать предложения, в общем. Слушай, – указательный палец правой руки назидательно летит вверх. – Ты… Хён, ты… – Я?.. – помогает ему Тэхён. – Нет, не так. Я, хён. Я… – Ты-ы?.. – как маленькому, который не может сформулировать свои мысли. – Я люблю тебя, хён. И вытягивает губы, чмокая воздух, пьяно смеётся и комично отклоняется, чуть ли не падая со скамьи. Тэхён улыбается очень тепло. – Оу, Чонгук-и, я тоже тебя люблю. Ты мой самый лучший друг. – Не-… – настолько тихо, что Тэхён не слышит и продолжает: – Да ты, если честно, мне ближе, чем мой родной брат. С ним я вон сейчас общаюсь только по звонкам два раз в месяц, а тебя каждое утро за столом вижу, – рука зарывается в волосы Чонгука и размеренно поглаживает, он бы замурчал, если бы мог. – Тебя я знаю всю свою сознательную жизнь, мы прошли через столько, что даже вспоминать страшно. Конечно, я тебя люблю, если не считать кровного родства и юридических вопросов, ты – моя семья. Рука в волосах помогла Чонгуку довольно быстро отрубиться, о чём Тэхен вскоре пожалел, ведь принести в жертву свою спину ему всё-таки пришлось. Тэхён протягивает стакан воды и таблетку, Чонгук его обожает. – Чонгук-и, ты вчера напился до поросячьего визга и должен мне новую спину. Это так смешно, что каждый мой поход в клуб кончается пиздецом. В этот раз вон тебя пришлось волочить. – Тэхён замолкает, будто что-то вспоминает и чуть прищуривается, – Кстати, Юнги вчера, пока я самоотверженно нес тебя на себе, спросил, дословно: «Ну что, разобрались?» Вопр- – Хён, – Чонгук вскакивает прямо на кровать босыми ногами, – прости, но мне срочно надо в туалет, – и уходит (убегает) из комнаты, оставляя Тэхёна с открытым ртом и вопросом, написанном прямо на лбу. В туалете Чонгук позорно прячется. Нет, идея сбежать именно сюда была лучшей, потому что в туалет всё-таки хотелось. Но вот он торчит тут уже минут 10? 15, может? Смотрит в зеркало над раковиной и боится выйти. Снаружи Тэхён обязательно спросит, с чем они должны были разобраться, потому что никогда не может оставить открытым вопрос, который есть возможность закрыть. Ким стучится: – Чонгук-и, всё хорошо? – Да, да, хён. Я заодно умылся. Сейчас помыться хочу. Эта мысль ему нравится, поэтому тут же по комнате разносится шум воды. Чонгук не вылезает из душа ещё добрых полчаса, об этом ему говорит Тэхён, когда снова стучит в дверь и просит выйти, пока не остыла еда. И под аккомпанемент «Блядский стыд. Заебись нахуй. Приехали, моя остановочка» в своей голове, Чон выходит из ванной. Садится за стол в полной тишине, так же берет приборы. Но как только кладет себе в рот еду, Тэхен оказывается на стуле напротив и начинает говорить: – Так что имел в виду Юнги? Чонгук не перестает жевать, сохраняя абсолютное спокойствие на лице. Если он скажет сейчас, то груза больше не будет, правильно? Если же выдумает что-нибудь ещё, то Тэхён поверит и их дружба с вероятностью в сто процентов останется прежней. Чонгуку было 16, когда он разбирался в своих чувствах. Тогда он ещё путался в собственных ощущениях. Сначала, и довольно долго, он думал, что путает влюбленность с благодарностью, потому что не может быть так, что настолько близкий человек станет объектом первой влюбленности. Потом он думал, что мешает эту самую благодарность со всеми видами любви. И только спустя два или три года понял, что всё-таки был и до сих пор влюблён. В то время как развитие хёна в этом вопросе шло «нормально»: ему нравились девушки, это было очевидно. – А как тебе она? – он по привычке показывал Чонгуку каждую третью девушку из Инстаграма и задавал этот вопрос. – Прости меня, конечно, но её внешность это: «Я упала с самосвала, тормозила головой», – посыл ответов Чонгука никогда не менялся, только слова были разными. – Боже, Чонгук-и, мы так никогда не найдем тебе девушку. – С чего ты вообще взял, что она мне нужна? – Так ты то… – он почему-то тормозит, – в смысле, а разве нет? – Зачем? – Ну не знаю, гормоны там, всё такое, а ты же вон какой скромный, на тебя, может и вешаются, но ты же стесняшка. Не зря же я твой хён, – Тэхён улыбается каждый раз, заявляя подобное, а Чонгуку вот совсем не весело. – Итак?.. – Тэхён всё ещё ждёт ответа. Мысли Чонгука носятся и лопаются подобно мыльным пузырям. Его перекидывает в детство. К мыльным пузырям. – Так, Чонгуки, я буду пускать пузыри, а ты – их лопать, – Тэхён делает серьезную мину: пускание мыльных пузырей для детей всё равно, что для взрослых – поход в кино, событие редкое и очень радостное. – Хён-а, я тоже хочу пускать пузыри, – Чонгук выпячивает вперёд нижнюю губу и складывает руки на груди, научился от бабушки (когда та чем-то недовольна, всегда так делает). Тэхён смеётся: – Но Чонгуки, ты ведь не умеешь дуть. И не поспоришь. Чонгук в свои четыре никак не мог научиться дуть вперёд: каждый раз, когда он пытался (даже при условии, что ему показывают), то делал неправильно, несмотря на сильное желание. Дело в том, что он сосредоточенно выпячивал вперёд нижнюю губу, уверенный, что в этот раз точно получится, но, как и в предыдущие, вздымалась вверх лишь его челка. А вот Тэхён дуть умел, да ещё как: все свечи на его праздничном торте потухали после одного дуновения. И Чонгуку пришлось уступить. Но это же Тэхён, для него не жалко. Он с ним всегда своим делится, да и так долго дружит, как ещё ни один из мальчишек не дружил. У Чонгука, конечно, есть друзья, и много, но только вот хён с ним каждый день играет. – Хён, я говорил тебе вчера. На лице Тэхёна полное непонимание. Он усердно роется в своей памяти, и в том числе в том разговоре на лавке. Чонгук продолжает жевать. Раз уж Тэхён спрашивает сам: – Я могу тебе сказать ещё раз, мне не так уж и сложно, – врёт. Но глаза Тэхёна мгновенно загораются. – Но я не обещаю, что тебе это понравится, хён. Он кивает, угукает и ждёт. – Говори. Чонгук подхватывает палочками очередной кусок, тянет его в рот и спокойно выдаёт: – Я люблю тебя. Тэхён хмурится в непонимании. Какой же он иногда тугодум. – Но, Чонгук-и, я же тебе вчера сказал, что тоже люблю тебя. Что-то не так? – Нет, хён, ты не понимаешь, – он наконец откладывает палочки и смотрит прямо в любимые глаза, стараясь вложить в слова как можно больше своих чувств, – я люблю тебя. Тэхён молчит, и тишина давит. Чонгук спокоен снаружи, возможно, даже уверен, но ему пиздецки страшно. А ещё в голове (не сказать, что приятно) всплывает мысль о Хе Лин, лишь позавчера ушедшей из жизни Тэхёна. – О. Оо… оу, – глаза хёна бегают по столу, поднимаются на лицо Чонгука и замирают, – подожди… – он встаёт с места и в шоке подходит к окну, глубоко вздыхает и опирается спиной о подоконник, – но ты же… я не… Прости меня, – выдыхает Тэхён, в его глазах столько боли и вины. Чонгук спешно машет руками: – Нет, нет, хён. Ты же не виноват, что тебе нравятся девушки. Всё хорошо, правда. Главное, что ты не хочешь мне за это врезать, – он добродушно усмехается, но вот лицо Тэхёна не выражает веселья. – Долго? – еле слышно, но он мог и не задавать этот вопрос вслух, Чонгук был бы способен понять его по выражению глаз. – Не знаю. С начала старшей школы, скорее всего. – Прости, мне так жаль, Чонгук-и. Почему ты не сказал раньше? – печаль в глазах Тэхёна убивает его. – Мне казалось, что в этом нет необходимости. Да и думалось, что скоро всё пройдёт, а оно вона как, – Чонгуку действительно тяжело. Тяжело раскапывать то, что так старательно закапывал годами, чтобы чувства никого не тревожили. Но ещё тяжелее от того, что Тэхён может отдалиться от него, думая, что делает этим лучше. Они молчат, но Чонгука съедает эта мысль, поэтому он просит: – Обещай мне, что, если у тебя самого это не вызывает неприязни, останешься рядом со мной, как прежде. – Он усмехается по-доброму. – Смотри-ка, я мастерски справлялся, мои чувства не беспокоили тебя. И они не будут, обещаю. Если не станешь на этом зацикливаться сам, то ничего не изменится. В таком случае не нужно ничего предпринимать, хён. Если ты отдалишься, то сделаешь только хуже, поверь. Тэхён сначала молчал минуту – Чонгук даже обратно взял палочки, – а потом дернулся и подошёл сбоку. – Встань, пожалуйста. – Хён? – испуганно. Он же не будет его бить? Не похоже. – Пожалуйста, – надломленным должен быть голос Чонгука, а никак не Тэхёна. Чонгук слушается. И тут же попадает в крепкое кольце рук, обвивающих весь его корпус, пока голова Тэхёна ложится на его плечо. – Я обещаю тебе. Я никогда не отдалюсь от тебя, Чонгук, – опять замолкает. – Прости меня. Что не могу принять твои чувства как следует. И ответить на них не могу. Ты правда мне очень дорог, и я тебя сильно люблю, но… – Но не как парня, да, хён, я знаю, – Чонгук сглатывает подступающие слёзы. А Тэхён всё продолжает бормотать извинения.