небо с боярышником

Иетсуна думает, что он для этого дерьма слишком молод. Или стар. Возраст — очень спорная и относительная штука, особенно психологический. Казалось бы, телу всего семнадцать лет, ты должен быть глупым и невинным подростком, пробующим что-то новое, смотреть на мир любопытными глазами и сверкать улыбкой. Савада Иетсуна желал одного — съебать отсюда куда подальше. Обычные подростки устраивают «тусовки», курят, пьют, занимаются сексом и иногда даже принимают. Это же так интересно, так по-бунтарски, так они могут противостоять этим «глупым взрослым». Ну да, тупое общество не понимает их, они просто особенные, индивидуальные! Савада Иетсуна хочет, чтобы хоть когда-то в его жизни появился тот самый «взрослый», который по щелчку пальцев решил бы все проблемы, уложил в кровать и погладил по голове с теплой улыбкой, говоря «засыпай, все будет в порядке». Только нихрена в порядке не было. Савада Иетсуна отвык полагаться на других. Он просто давным-давно понял, что помощи ждать не от кого. Это просто никому не нужно. Да и сам он не особо нужен. Никого не интересует конкретно он, как личность: кто-то хочет денег, кто-то — власти, кто-то — самоутвердиться, кто-то — просто поиздеваться. Все видят в нем какую-то цель для достижения собственных потребностей. К этому Савада Иетсуна тоже привык. Уже стало неотъемлемой частью жизни и прочно засело в его картине мира. Что-то обыденное. Что-то, с чем он сталкивается каждый день. Человек — такое существо, которое способно приспособиться к чему угодно. К любым условиям. Так, например, из-за того, что никаких «крутых взрослых», которые могли бы снять с Иетсуны ответственность за свое дальнейшее существование, не было, ему пришлось самому им стать. Взрослеть как можно быстрее, чтобы не умереть. Стать одним из перегруженных частичек механизма под названием «реальная жизнь». Строить нужные связи, зарабатывать, выполнять требования, самосовершенствоваться. Все это нужно делать самому. Потому что попросить просто некого. Нет, ну серьезно, а кто вообще подошёл бы? Кто-то из семьи? Брат — лицемерное ничтожество, которое давит на жалость окружающих и ненавидит его. Мать — человек, что полностью погрузился в самообман и вообще игнорирует существование младшего сына. Отец… тут даже думать нечего: человек, из-за которого порушилась вся его жизнь. Из-за которого ему пришлось так быстро взрослеть и приспосабливаться к постоянным стрессовым ситуациям и крайне агрессивной среде. Помощи брать не от кого. Нет, конечно, остаётся ещё репетитор. Но он — абсолютно загадочный, таинственный мужчина, причем, связывает их только ученичество. Ничего более. Отношения абсолютно нейтральные: Иетсуна видел, как он постоянно приглядывался к нему и оценивал пристальными глубокими глазами. Вообще, такой вид Пламени, как Небо — очень теплый и гармоничный. Он должен связывать и согревать все остальные виды, чтобы Семья была полной и верной. Савада Иетсуна — холодное и обжигающее Небо. То самое, сероватое, самое неприятное в осенний день, когда идёт холодный дождь и ревёт пронизывающий ветер. Скучное, отталкивающее и совершенно безжизненное. Будто сгоревшая и тлеющая голубизна. В принципе, похоже на правду. Ха, забавное сравнение, ведь Иетсуна именно так себя и ощущал. Что-то уже давно сломавшееся, уже негодное для работы, но, почему-то, живое. И вроде никто не ожидает от тебя никакой подлянки, ведь ты — сгоревший деревянный солдатик, но ты ещё способен бороться и барахтаться в течении жизни. По крайней мере, Иетсуна пытается. Окей, он действительно старается барахтаться и не утонуть во всем том дерьме, что так любезно предоставляет ему сука-жизнь. Он правда старается с прямой спиной и гордо поднятым подбородком встречать всю боль от отца, недо-Хранителей, брата, матери, даже репетитора. Иетсуна желает выжить и показать, на что способен. Хочет, чтобы все поняли и видели его. Искренне надеется на то, что однажды его заметят, будут уважать, а не промывать им пол. Но, кажется… Кажется, одного желания недостаточно.

***

Когда кто-то ощутимо, постоянно и методично бьёт тебя по затылку, ты, рано или поздно, получишь сотрясение, а дальше — внутреннее кровотечение и смерть. Да, глупую, да, странную, да, возможно, смехотворную, но смерть. Ведь эти движения были повторяющимися, они продалбливают всю защиту и кожу, забираются в тело и резонирует с болью. Прозаично. И Савада Иетсуна, кажется, испытывал что-то очень похожее. Просто, когда у тебя нет возможности спастись, обычно, кто-то протягивает руку помощи. Находятся люди, которым не все равно, которые вытаскивают тебя из мрака и тьмы, из собственного ядовитого болота безысходности и отчаянной самоненависти. И Иетсуна, даже если он бы старательно искал кого-то по всему городу, даже если бы он искал по всему чертовому миру, даже если бы он мог путешествовать по вселенным… Не нашел бы подобного человека. Иетсуна Савада абсолютно, полностью, от Луны и обратно, безумно и отчаянно одинок. Одинок настолько, что даже в пустом пшеничном поле он бы почувствовал себя более живым, чем в собственном доме. В доме, когда на него всегда были направлены презрительные, полные ненависти и удушающего безразличия взгляды. В доме, где отовсюду исходила ядовитая и пассивно-активная агрессия в самых разных проявлениях. Агрессия и страх. Страх матери. Животный, панический, тошнотворный, будто зверь, загнанный в угол. А ещё какие-то волны чудовищной вины, при этом, одновременно, ненависти, и на Иетсуну, и на себя, вновь страх и немая обречённость, молчаливое отчаянье. Это выражалось во всем: от испуганного сбившегося дыхания, от тех отступов от собственного сына, когда тот находился поблизости, до яркой, но выцветшей, будто приклеенной улыбке и дрожащих рук, сжимающих нож. До плача по ночам, до треснувшей оболочке самообмана и самовнушения, что все хорошо. Нана боялась собственного сына, и это медленно съедало ее изнутри. Зато Тсунаеши таким не страдал. Тсунаеши — вообще, отдельная история. Конечно, у этого человека есть своя тщательно лелеемая травма: то, что отец его недолюбил и уделял все свое внимание Иетсуне. И, в принципе, это было правдой, пусть и несколько отличающейся от действительности. Смотря на то, как взглянуть на это самое «внимание» и «время, что отец проводит с сыном». Если доведение до моральной и физической полусмерти считается за полученное Иетсуной внимание, он был готов утопиться. Потому что он бы отдал все на свете, чтобы больше никогда к нему вообще никто внимания не проявлял. Никогда. Ему, честно, хватило так, что до сих пор снятся кошмары и мучают панические атаки. То, как он кричал, прося отца остановиться, а затем самые различные способы его убийства: его топили, рубили, высекали кнутом до кровавых лоскутов вместо спины, прожаривали до тяжёлых ожогов, сбрасывали, в конце концов, с обрыва в несколько десятков метров в высоту. И, если честно, всю боль он был готов вытерпеть, но только не отношение. Когда в четыре года его забрали в солнечную Италию, Иетсуна очень хотел выпрыгнуть из машины и сбежать, потому что его чуйка невероятно громко вопила и в страхе дрожала, из-за чего на Иетсуну накатывали волны просто тошнотворного напряжения. Будто, скоро начнется апокалипсис в его жизни. Мальчик был близок к правде как никогда сильно. В конце концов, отношение отца к ребенку было не просто странным — оно вызывало иррациональный страх за свою жизнь и непривычную для постоянно желающего бороться мальчика обречённость. Будто, смириться было действительно наилучшим решением, чем калечить себя и пытаться биться об огромную и каменистую скалу. Только хуже станет. Так что, когда, оставляя тяжелейшие ожоги на тонкой и нежной коже пока ещё ребенка своими ударами ногами, пропитанными Пламенем, Емицу что-то щебетал про то, что Иетсуна будет ему ещё благодарен, сам Савада старался его не слушать. В такие моменты, он уже понял, лучшим решением было просто перетерпеть. Однако, сделать подобное, когда ты в который раз находишься на грани, не так-то легко. Иетсуна, как ни парадоксально, умирать не хотел. Не просто не хотел — страх смерти был его единственным таким сильным, животным, почти паническим страхом, если не считать отца, который в рядах фобий занимал почетное первое место. Иетсуна хотел хвататься за жизнь, хотел бороться и был готов к этому, он хотел вытащить себя из этого дерьма, он хотел барахтаться, выживать, существовать, делать все, чтобы его не задавили, чтобы он смог в будущем действительно жить счастливо, хотя бы настолько, насколько это возможно, но… Он был ребенком. А дети влиянию подвержены так, как никто другой. По сути, Иетсуна возрождался уже несколько раз. Сначала, когда ещё в детстве лет в восемь его сломали и он выгорел, подстраиваясь под желания своего мучителя-отца, мальчик спустя некоторое время смог найти неведомо откуда мотивацию. Смог вновь подняться, будучи совсем ребенком, хотя, морально к тому времени он был развит куда больше, чем простые девятилетние дети. Второй раз это произошло тогда, когда, только приехав домой, в Намимори, тот натолкнулся на ненависть, безразличие и страх от своей собственной семьи. Тот ожидал, что ему станет легче, что его поддержат, что теперь жизнь заиграет красками… Это было, кажется, самое горькое событие в жизни. Такое, что черепная коробка будто взорвалась на тысячи мелких кусков и впились во все тело, доставляя просто нечеловеческую боль. Возродиться он смог, когда встретил своих «друзей». Макото, Шиничи, Аой, Кеске и Базиля. Таких, почему-то, слишком дружелюбных и подстрекающих на очень странные и иногда раздражающие вещи, вроде принятия наркотиков, от чего Иетсуна, конечно, отказывался, все ещё помня то, как его, тринадцатилетнего, накачали отборной наркотой учителя от отца, потому что тот раз и навсегда хотел преподать урок, насколько это мешает тренировкам, концентрации и вообще всем физическим и психологическим параметрам. Иетсуна это запомнил на всю жизнь. И повторять опыт не собирался никогда. И, в какой-то мере, это было забавно: возродиться с поддержкой своих «друзей» и от их рук и погибнуть. Предательство, мифический нож в спину, будто сердце живьём вырвали и сняли скальп со всего тела. Резкая и абсолютно точно полностью разрушающая пропасть и падение в нее. Иетсуна лишь прикрывает глаза и смиренно падает в нее, абсолютно не сопротивляясь. Ветер упирается в спину, а потухшее Пламя заглушило крик интуиции, ведь Воля, как и желание жить, что необходимы при созидании Пламени, полностью исчезли. Выветрились. Он шел на бой с Мукуро Рокудо, как на эшафот — абсолютно один, сломанный и полностью растоптанный. Появление брата, что начал заливать что-то про то, что убивать даже такого опасного преступника и психопата, как этот самый иллюзионист — слишком жестоко, Иетсуну несильно волновало, в первую очередь потому, что у него было проколото лёгкое, спровоцировавшее, к тому же, внутренне кровотечение, и множество других таких же неприятных травм. Он лишь видел, как ощетинился Мукуро и послал брата, сказав, что лучше просидит в Вендикаре всю жизнь, чем будет связан его Пламенем по рукам и ногам. А Вендиче, кстати, как раз подоспели к этому моменту и забрали обречённо ухмыляющегося синеволосого подростка. Хотя… Если честно, тогда Иетсуна был немного не способен воспринимать реальность. Единственное, что он осознавал чётче всего: он не против умереть здесь. Даже если это будет позорно, даже если на глазах у брата и репетитора, который, кстати, почему-то, чертыхался и сквозь зубы выделывал такие матерные конструкции на примерно восьми языках, что в любой другой ситуации Иетсуна бы язвительно усмехнулся. Но тогда ему смеяться не хотелось. Совсем. Он лишь посмотрел своими пустыми глазами на репетитора и сердце в последний раз, почему-то, сжалось. Такое чувство, будто Реборн действительно волновался не только о своей репутации, если он погибнет. Будто в этом было что-то личное. Но, конечно же, Иетсуна решил, что все это предсмертный бред. Да последствия галлюцинаций. Не может человек, старательно игнорировавший его все то время, быть неравнодушным. Это он понимал отлично. И это же стало его последней мыслью перед тем как отключиться и погрузиться в такую родную и знакомую темноту. Иетсуна Савада безумно надеялся на свою смерть. Но когда он открыл глаза, это был уже… Не совсем Иетсуна.