небо с боярышником

Все началось со случайных взглядов и касаний. Когда Иетсуна обнаружил, что слишком часто и пристально разглядывает бакенбарды Реборна, его костюмчик, пальчики, которые, однако, превосходно управлялись с оружием, непередаваемую улыбку, шляпу, глубокие и черные провалы глаз… В общем, перечислять можно долго, суть в том, что Иетсуна сел там же, где стоял. Это, кстати, была его комната и он готовился ко сну тогда. Единственной мыслью было тогда протяжное «Бля-я-я-я…». Потому что он, мать его, влюбился в своего репетитора. Он влюбился в Реборна. Не кого-нибудь ещё, не модель из порножурнала, не какую-нибудь там, например, одноклассницу, не в рандомного взрослого… Он влюбился в чертового Аркобалено. Аркобалено Солнца, эгоистичного, самодовольного, темпераментного и просто невыносимого итальянца, который так внимательно на него смотрит и изредка проводит по волосам, из-за чего Тсуна обычно напрягается всем телом и замирает в ожидании удара. Реборн после такого тихо хмыкает, убирает руку и куда-нибудь отпрыгивает, ведя себя как ни в чем не бывало. Да что у него на уме? И у Реборна, и у Иетсуны? Как? Как Тсуна вообще мог, со своим эмоциональным диапазоном длиной в спичку, влюбиться в кого-то?! «Хотя, — как думает он, — Если бы это был кто-то, кроме Реборна, вряд ли бы я на него даже посмотрел.» И это правда. Потому что, во-первых, так он не будет чувствовать себя педофилом, а во-вторых, Реборн был именно тем, кто притягивал взгляды, он всегда был центром внимания, тем местом, той воронкой, пожирающей взгляды и внимание других. И Иетсуна… Ладно, Иетсуна признавал, что это, черт возьми, заслуженно. Никогда в своей жизни никто не смог бы сравниться в искусстве обольщения с Реборном, казалось, что это было его призванием, то, с чем он управлялся получше, чем с пистолетом. И да, Тсуна проверил это на себе. Хренов итальянец со своей натурой ловеласа. В целом, это признание для себя ничего не изменило, разве что, ему стало немного легче. Тсуна не привык врать себе, давно отучился. Лучше быть честным с собой, как бы неприятно или плохо ни было. Так что, Иетсуна стал чаще разговаривать и выходить на контакт с репетитором, который, кстати, был очень доволен этим фактом и улыбался как сытый кот. Но, конечно их взаимный буллинг никуда не делся, наоборот, цвёл и пах. — Скажи честно, — Иетсуна тогда сидел в кресле ночью после особо экстремальной тренировки в толпе, — Ты тайно увлекаешься кроссдрессингом? В какой позиции, верхней или нижней? — все сказанное было произнесено с таким серьезным лицом, что Реборн сперва подумал, что парень действительно в этом заинтересован, хотя через секунду уже заметил знакомые огоньки иронии в широко раскрытых глазах напротив. Реборн мило улыбнулся (оскалился) и ответил: — Ты и этому научиться хочешь? Я, конечно, восхищён твоей тягой к знаниям, Тсуна, но такого не ожидал. Ты, главное, не переусердствуй, а то голова заболеть может, — притворно заботливо сказал тот. Иетсуна же все с той же иронией задумчиво покивал. — То есть, я прав? И какие у тебя ещё тайные увлечения есть, может, сталкеризм какой-нибудь? Мне уже начинать опасаться? — спросил Иетсуна. Реборн, внутренне зловеще хохоча, тут же ответил: — Если ты продолжишь спрашивать такие вопросы, я могу подумать, что ты лично в этом заинтересован. Ах, Тсуна, не флиртуй со мной, — это было настолько неожиданно, что Иетсуна прибалдел и немного ошарашенно посмотрел на репетитора, который, казалось, так забавлялся, что готов был рассмеяться в любую секунду, — И да, не сталкеризм, а слежка. И, чаще всего, с довольно печальным исходом, — наставительно поднял палец тот. — А, так ты как те девочки-яндере, которые убивают своих возлюбленных, по типу «так не достанься же ты никому»? — наигранно понимающе улыбнулся младший Савада. — Ага, а ты, должно быть, у нас цундере, холодный принц, который, на самом деле, оказался ранимым и нежным человеком с темным прошлым и любящим котиков? — Тсуна чуть не ответил «смотря каких котиков», честно, это уничтожило бы всю его репутацию. — Кажется, моя тайна раскрыта… Но мне не нужны свидетели этой постыдной особенности, — похоронным голосом произнес светловолосый и наставил на Реборна водный пистолет, — Никто не должен знать! Следующие двадцать минут были потрачены Тсуной на то, чтобы задеть струями холодной воды верткого и шустрого Реборна. Хотя, к чести Савады, он, все же, попал пару раз, из-за чего репетитор, все же, был слегка влажным. — Ты не учел одну особенность, — замогильным тоном сказал итальянец, — У меня тоже есть оружие! — после чего нарочито медленно наставил на ученика игрушечный пистолет с пенопластовыми пулями, где только купил, спрашивается. Собственно, именно так будни и проходили. Иетсуну все устраивало, а про взаимность или про то, чтобы признаться, или, еще хуже, вступить в отношения с Реборном он и не думал мечтать. Даже мыслей не было. Парень просто вообще не допускал такую возможность, всегда думая, что между ними есть некая черта дозволенного, которую тот не хотел переходить, иначе в глазах Реборна потеряет все свое уважение. Этого очень не хотелось бы. В конце концов, ему и так хорошо. Даже несмотря на то, что он находится почти постоянно в одной комнате с тем, на кого дрочит в туалете (чертово подростковое тело и его особенности, тьфу, и все равно, что ему семнадцать).

***

А вот Реборн так не думал. Точнее, нет: сначала он вообще считал, что то, что он задерживается взглядом дольше приемлемого и, возможно, касается чуть дольше нужного Тсуны, дело рук его повышенного интереса и желания сблизиться с учеником. И, в целом… В целом так и было, но немного не в том смысле, как он изначально считал. В конце концов, ну нравится его Пламени этот мальчишка до такой степени, что они почти мурлыкали и резонировали с Тсуной, ну чувствует он себя с ним легко и испытывает эмоциональные подъемы, ну нравится ему смотреть на его грациозные и изящные движения и манеру речи, ну восхищается он его глубокими льдинистыми глазами… Твою ж мать. Реборн попал. Даже нет, не так, Реборн попал. Причем настолько, что это, кажется, все, конец, до свидания, и не столько из-за тела младенца, сколько из-за того, что он очень остро ощущает себя педофилом. Реборну сейчас за восемьдесят, он взрослый мужчина, а Иетсуна — только что вышедший из гормонального бума паренёк, юноша, относительно тонкий, бледный, с проступающими венками на руках и кучей ниток-шрамов. Это вызывало огромный диссонанс. И, кстати, сейчас, когда он в теле младенца… Это было бы педофилией со стороны Реборна или Тсуны? Ведь, технически, тело маленькое, но возраст… Тогда Реборн даже завис на несколько секунд и очнулся только тогда, когда Иетсуна чуть не выплеснул на него его любимый американо, за что тут же оказался бит. Впрочем это лирика, так как у Реборна была насущная проблема: что за дичь творится с его Пламенем Солнца? Он во всей красе ощущал то, что оно трётся и почти заигрывает с Небом Тсуны, а ему хоть бы хны, а главное!.. Он, черт возьми, ничего с этим не делает! И Реборн тоже! — Слушай, Реборн, а у тебя есть сейчас Небо свое? — задумчиво и тихо спрашивает Иетсуна его в один из дождливых вечеров на кухне, когда они дома только вдвоем, а все остальные ушли. За окном расцветали сумерки, небо только-только начало покрываться розоватыми оттенками. Это был какой-то… Интимный вечер, интимная атмосфера, и блестящие взгляды никто скрыть не пытался. Взметалось тепло и ровно горело Пламя внутри каждого. — Нет, уже как тридцать лет нет. Была одна, — Реборн выдохнул, и вместо детского писклявого голоса Иетсуне почудился бархатный и низкий баритон, — Но она предала. Не только меня, но и всех… С тех пор, я вполне справляюсь самостоятельно, — он положил ладошку на подбородок и отпил чай, да, не только же кофе питаться. Иетсуна прикрыл глаза и, слегка изогнув брови, тоже принялся рассказывать. — Отец… Он говорил мне, что все атрибуты стремятся к гармонии, которая может быть достигнута только связью. Я в ней нуждался, но тогда я жил в полной изоляции, да и не позволил бы мне никто установить связь с кем-либо, — Реборн насторожился, но перебивать не стал, решив, что подробности и позже сможет выяснить, — Хотя, как мне кажется, если бы тогда у меня были Хранители… Если бы был хотя бы один близкий человек, на которого в мыслях или физически можно было бы опереться, мне было бы раза в три легче, — Тсуна взрослым взглядом смотрел в окно, где сгущались краски, а небо стало ярко янтарным, с которым отлично контрастировали темные тучи. Установилось молчание. — Тсуна, — чуть хриплым голосом позвал Реборн, а Иетсуна перевел на него взгляд, — Где ты был до того, как я прибыл? Парень продолжил молчать и разглядывал Реборна и его лицо. Между ними уже давно было установлено достаточное доверие для того, чтобы он мог знать всю правду, но парню было немного сложно. Преодолеть себя и пересилить. Однако, когда Реборн уже не надеялся на ответ, светловолосый, все же, заговорил: — В подвалах базы CEDEF в Италии. Под руководством Иемитсу. Из меня растили марионетку, которой можно было бы управлять, когда я взойду на трон Десятого, — такого полного и шокирующего ответа не ожидал ни Реборн, ни сам Иетсуна. Но взгляд репетитора потемнел, он сам напрягся, а вокруг стали сгущаться краски. Он медленно входил в ярость. — Не нужно, — Иетсуна тогда положил руку на кулаки Реборна и улыбнулся. Такой улыбкой, какую он никогда не видел: со светлой печалью, лёгкую, тонкую и просто захватывающую. У киллера перехватило дух и он поднял глаза на Тсуну, встретившись с его льдинистым взглядом, который, кажется, потеплел, — Просто оставим его на съедение собственным монстрам. Мне на него абсолютно плевать. И Реборн сдался. Решил поверить Тсуне, довериться в который раз, уважать его выбор. Ведь Реборн уж точно не вправе был осуждать или, ещё чего, злиться на Иетсуну. Главная и основная задача — чтобы ему было хорошо. Комфортно. Чтобы он жил без постоянного страха, въедливого и удушливого, чтобы не испытывал режущего отчаянья и боли. Уж Реборн об этом позаботится. Это точно в его силах. В конце концов, Иетсуна его ученик, как-никак! И объект… Чего? Ну, допустим, симпатии, или, например, влюбленности. Ха-ха, до чего же жизнь непредсказуемая. Кто бы мог подумать, что они окажутся в такой ситуации?

***

— Три-ни-сетте, ты сделала что? А пока двое возлюбленных крутились друг против друга, Кавахира, кажется, впал в депрессию. Три-ни-сетте, система, которой он посвятил всю жизнь, мало того, что сейчас имела почти разумную сущность, она, черт возьми, сделала специальные накопители, которые смогут заменить пустышки Аркобалено. Вопрос: какого черта?! Насчёт того, почему они не додумались до этого раньше, все понятно, раньше и Три-ни-сетте не могла нормально функционировать. Сейчас же, медленно, со скрипом, кажется, мир восстанавливается. Люди больше не будут жертвами пустышек?.. Это было просто… Фантастично. И единственный, кому он мог об этом сказать — гость из другого мира, Савада Иетсуна. По крайней мере, именно этого потребовала система равновесия. Кавахира чувствовал себя уставшим нервным папой, который изводится от выходок несмышленой дочери, и плевать, что Три-ни-сетте старше его и сама по себе древняя система равновесия, суть в том, что он так и слечь может от нервного срыва. А сама Три-ни-сетте мило похихикивала. Человечек уж точно сможет что-нибудь сделать и придумать, как наполнить эти накопители. Всего-то нужна прорва Пламени всех типов, в конце концов, это вам не мир спасать… А, ну, в целом, можно и так сказать, хотя это намного менее травмоопасно. Остаётся только ждать и наблюдать за тем, что этот человечек предпримет! Зрелище обещало быть весьма интересным.