Моральное право

Ужинать всей семьёй стало в каком-то смысле их маленькой традицией в этом отпуске. За большим столом сидели все, в разной степени приобщённые к еде, но по крайней мере они здесь были. Паула и Люсия весело болтали, периодически забывая доносить вилку с едой до рта, Миша сидела в своём телефоне, выбрав из блюда исключительно мясо и съев только его. Ракель и Серхио тихо о чём-то спорили, а они с Андресом, оба о чём-то задумавшись, ели свой ужин молча. Уютную тишину разрушил Серхио, обратившись к брату: — Андрес, скажи пожалуйста, тот лицей, который ты выбрал для Люсии, вы там были? Он в достаточной степени оснащён и насколько высокий уровень образования дети там получают? Андрес поднял взгляд на него, отрываясь от еды, величественно кивнул и ответил только после того, как прожевал и проглотил очередной кусок брокколи. — Да, мы ознакомились со всеми показателями, Мартин был в школе, Миша была с небольшой экскурсией. Им всё понравилось. К тому же, там будет учиться подружка Люсии. Возможно, Миша тоже, если захочет. Серхио хмыкнул и повернулся к Ракель, будто слова его брата были доказательством чего-то. — Вот видишь, это отличная школа. Она даст Пауле массу возможностей для развития, даст достойное образование, и вообще… Ракель его перебивает, не позволив даже договорить. Она смотрит на мужа хмуро и почти зло, что Мартин подмечает явно. Хотя он не вслушивался в их разговор до этого и слабо представляет о чём идёт речь. — Паула не будет менять школу просто потому что ты так решил. Она привыкла к месту, к учителям, у неё там друзья и знакомые. Тот факт, что это обычная школа и она не дотягивает до конкретно твоих стандартов не значит, что её нужно менять. Мартин, я права? Мартин же едва не давится вином как раз в этот момент. Ну бога ради, спрашивать у него что-то относительно детей…ладно, допустим сейчас можно было. Хотя всё ещё было слегка дико. Серхио фыркает так, будто Мартин, человек который в данный момент занимается воспитанием двух детей, был самым последним человеком, у которого о воспитании вообще можно было что-то спросить. Андрес хмурится, а Мартин лишь паскудно улыбается. Кажется, будто их противостояние с Серхио не закончится никогда. — На самом деле, мне кажется, что решение должна принимать Паула. Это ведь она будет ходить в школу, а не вы. Если ей нравится её школа и она не хочет ничего менять, то всё стоит оставить как есть. Это будет гораздо лучше, чем вы решите за неё и кинете её в среду, где у неё не будет никого, к тому же ей придётся заново адаптироваться, а это стресс, — говорит Берроте серьёзно и пожимает плечами. Он не хочет вступать в спор, но его мнения спросили, так что он позволил себе высказаться. — И тем не менее, вы решили что Миша должна сменить школу на более статусную, даже не успев оформить все бумаги, — давит Серхио. Ракель молча приподнимает бровь, будто её муж сказал что-то обличающее их с Андресом лицемерие или вроде того. Настаёт очередь Мартина фыркать. И он уже готов сказать несколько саркастичных фраз, приправленных тонкой стружкой из яда, когда в разговор вступает Миша. — У меня была отстойная школа, где меня буллили за то что я неформалка, за то что мне нравится, за то что я детдомовская. Им было прикольно оскорблять меня, им было смешно говорить «сирота» и тыкать в меня пальцем. Когда Андрес предложил мне поменять школу, я была рада ухватиться за эту возможность. Просто сейчас мы выбираем конкретную, которая подойдёт мне, вот и всё. А свои инсинуации оставь при себе, — зло заканчивает Миша и со скрежетом отодвигает стул, поднимается и уходит, высоко подняв голову. — Что ж, такое поведение абсолютно не удивительно, учитывая то, как много времени она провела, общаясь с Мартином, — кривится Серхио. Мартин улыбается. Он не то что одобряет поведение Миши, но однозначно доволен тем, что девочка в состоянии постоять за себя, и, кроме того, считает их с Андресом достойными защиты, пусть и от нападения члена их же семьи. Муж тоже его не разочаровывает. — Серхио, это переходит все границы, — тихим ледяным голосом говорит Андрес, — Ни я, ни Мартин, не принимаем решений, не согласовав их с детьми, это во-первых. Во-вторых, обвинять подростка в том, что она не желает терпеть твои нападки на её близких, это низко. И в третьих, — голос Андреса становится совсем низким и опасным. Мартин находит это возбуждающим, — не смей обвинять в чём-либо моего мужа. Серхио не удивлён, но на его лице проступает явное неудовольствие, хотя он и молчит. Это хорошо, потому что одно его слово могло бы взбесить Андреса, а ругаться при детях было на самом деле не лучшей идеей. Ракель встаёт примерно с тем же выражением лица, что было и у Миши, только она разворачивается к Серхио и своими словами будто пытается пригвоздить мужа к стулу: — Паула будет продолжать учиться в той школе, где учится, и где она чувствует себя комфортно. Это не подлежит обсуждению. Вопрос закрыт. Когда она уходит, Маркина переводит взгляд на брата, который всё ещё крайне зло смотрит на него. Мартину хочется исчезнуть и не наблюдать за этим метанием молний, но он не может. Через пару минут девочки заканчивают свой ужин и убегают в комнату, что позволяет мужчинам наконец взорваться. — Ну что тебе неймётся? — громко спрашивает Андрес, не настроенный говорить спокойно. Мартин подозревает, что ему бы хотелось раз и навсегда решить проблему противостояния между мужем и братом, но что-то Берроте подсказывает, что этот вопрос лежит за пределами его компетенции. — Я всего лишь хотел обеспечить Пауле достойное образование. Обычная школа не даст тот уровень, который может дать лицей, частная школа, или может быть загородная школа-пансион… Мартин решает не вмешиваться, хотя ему есть что сказать. — Этот вопрос стоит решать Ракель, а не тебе. Ты можешь просто предложить, но не настаивать, — выдыхает Андрес, пытаясь взять себя в руки, — И потом, что за нападки на Мишу и Мартина? Тебе не надоело? Ты ведёшь себя как ревнующий ребёнок. Серхио прикусывает губы, молчит, явно обдумывая свой ответ. Он за вечер сказал слишком много лишнего и без того. — Запретить мне решать что-то относительно Паулы всё равно что запретить тебе действовать относительно Миши или Мартину относительно Люсии. Кажется, у вас двоих такие вопросы не стоят. Мартин застывает. Ему не нравится Серхио, но он был прав. Они находятся в одинаковых ситуациях, на самом деле, и тыкать мужчину в отсутствие родства между ним и дочерью Ракель как-то глупо с их стороны. — У Паулы есть мать и отец, и отец не ты, — специально или нет, но Андрес делает больно брату, и Мартин видит это явственно, — Но с этим вы разберётесь с Ракель вдвоём, хотя, кажется, она уже дала свой ответ. Но чего ты добиваешься, нападая на моего мужа раз за разом? — Чтобы ты открыл глаза и увидел, что за человек рядом с тобой? — ядовито отвечает вопросом на вопрос Серхио. Мартин жестом просит Андреса ничего не говорить и вступает в это абсурдное обсуждение сам. — Ну и какой же я, Серхио? — как-то не совсем весело спрашивает он, натягивая грустную улыбку на лицо, — Ненадёждый? Глупый? Невоспитанный? — Неверный. Инфантильный. Невоспитанный, да, пожалуй, — отвечает Серхио, глядя ему в глаза. Мартин прикрывает глаза и растягивает губы в широчайшей улыбке, на которую он только способен. — Андрес, любовь моя, сходи пожалуйста и посмотри как там Миша, ладно? Стоит её убедить не лезть в драку с твоим братом, это будет неспортивно. Андрес кидает несколько взглядов на них обоих, бросает короткое «не убейте друг друга» и уходит. Мартин знает, с каким трудом он это делает и как же ему хочется высказать всё, что он думает. Однако Андрес выполняет просьбу Мартина, вероятно понимая, что мужчинам нужно разобраться между собой. Мартин берёт бутылку коньяка из бара и два бокала. Никакого льда или газировки, чистый алкоголь. Он наливает полный бокал себе и Серхио, ставя перед ним. Маркина кривится, но в руки берёт. — Лакай давай, с тобой трезвым вообще разговаривать нереально, у тебя будто крыша съезжает от одного взгляда на меня. Действительно, что ли, к брату ревнуешь, не пойму. Они пьют. Первый бокал — косясь друг на друга с подозрением. Второй — с яркой, жгучей ненавистью. — Ты эгоманьяк, — говорит Серхио, — ты всю жизнь делаешь только так, как хочется тебе, как лучше для тебя. Тебя не волнует благополучие Андреса и детей, тебе нас…нассать на это, — Серхио негромко икает и залпом допивает второй бокал. Мартин смотрит на него как на откровенно тупого ребёнка. Может и прав Андрес, всё дело в ревности. — С чего это ты взял, что меня не волнует благополучие мужа и детей? — фыркает он. — Ты с самого начала хотел эту маленькую игру в семью! — обвиняюще говорит Серхио, — Ты захотел трахнуть моего брата, ты его соблазнил. Тебя не смутила ни его ориентация, ни наличие ребёнка. Ты очаровал Люсию и Андрес не смог сопротивляться тебе. Он считает, что…- он прочистил горло и взмахнул рукой в непонятном жесте, — он считает что если человек понравился Люсии, то этот человек нужен и ему. Он живёт ради Люсии, понимаешь? — Ты хоть понимаешь, насколько это бредово звучит? — отвечает Мартин, радуясь своей, выработанной за годы, толерантности к алкоголю. Пьяный Серхио несёт такой же однотипный бред, как и трезвый. Сейчас Мартину кажется что нужно было просто пару раз врезать ему по лицу в трезвом виде, чтобы лучше запоминалось, чем этот внеплановый сеанс психотерапии на минималках устраивать. В конце концов, он не обязан разгребать дерьмо в голове младшего брата своего мужа. — Андресу нравились женщины. Сорок лет ему нравились женщины и вот пришёл ты, весь такой из себя, очаровал Люсию, втёрся в доверие к нему, убедил его в том что он хочет тебя и что? А когда тебе это надоест? Ты скинешь Мишу на Андреса, предашь Люсию, и укатишь ебать молоденьких мальчиков, снова меняя их как перчатки? — Серхио пьян и фильтра между его мозгом и языком явно больше не стояло. — Ориентация, мой дорогой Серхио, работает таким образом, что как бы ты не старался, но поменять ты её не сможешь. Я знаю пару сотен человек, которые пытались, но ничего не вышло. И если бы Андресу мужчины в принципе не нравились, то ты меня прости за подробности, но на меня у него бы член не вставал. Серхио только громко зло выдыхает. — Прости, — Мартин пожимает плечами, — ты сам заговорил про ориентацию. Но что до остального. Знаю, ты видишь во мне зло. Мы встречались ещё когда я был конченым дуриком, не знаю как, но мне удалось тебя впечатлить тогда так сильно, что в твоей голове всё ещё держится этот образ. Правда в том, Серхио, что я закончил эту главу своей жизни задолго до встречи с Андресом. — Это всего лишь слова, — недоверчиво фыркает Маркина. — А дела я делаю сейчас, извини за тавтологию. Я много лет помогаю детским домам, я присматриваю за Мишей больше полутора лет. И за последние полтора года Андрес был единственным моим партнёром. Половым в том числе, если тебя так беспокоит этот вопрос. Я не знаю, что натолкнуло тебя на мыслях об измене, но я никогда не изменял своим долговременным партнёрам. Никогда. И я считаю это отвратительным и оскорбительным. Поэтому чуть позже я всё же врежу тебе по лицу. Наверное. Они с Серхио почему-то смеются после этого. Негромко, коротко, но в унисон. — Я люблю твоего брата. И клянусь, если бы он сам этого не захотел, я никогда бы не коснулся его с иными намерениями, кроме дружеских. Но он захотел. И я…что я должен был делать? Отказать? Я был счастлив быть с ним, даже имея опасения, что это не продлится долго. Но вот мы здесь. В браке, растим двоих детей. Пару лет назад я и думать об этом не мог, а может и не хотел. Но сейчас…это правильно. Чёрт, я рад быть здесь. Я обожаю Люсию и Мишу и…я люблю Андреса. Почему ты не видишь этого, Серхио, какого хера ты такой слепой дурак? Пьяный Серхио смотрит в его глаза и кривится. — Если ты сделаешь хоть что-то, что повредит Андресу, Люсии или Мише, я найду способ превратить тебя в фарш, — спокойно говорит он, допивая уже третий свой бокал. — Если ты будешь лезть в мою семью и, упаси боже, пытаться настроить против меня моих мужа и детей, я найду способ сделать из тебя аргентинскую паррильяду*, — в тон ему отвечает Мартин. Слово за слово, и они всё же дерутся. Пьяно, грязно, не особенно точно. Мартин удивлён тем, что Серхио, несмотря на весь свой библиотекарский вид, совершенно точно знает куда и как бить. Он даже пропускает пару ударов сперва, думая что офисный червь Маркина даже замахнуться нормально не сможет, тем более пьяный. Сам же Мартин не отстаёт. Закалённый в уличных боях в своё время, а затем периодически тренируясь с парой своих знакомых на ринге, он тоже прекрасно знает как и куда, и оставляет на брате супруга пару-тройку синяков. Что ж. Это будет полезно для него, — решает Мартин. Впрочем, возможно ему попадёт завтра от Ракель. Или от Андреса, или от них обоих. В конце концов, возможно никто из них тоже не в курсе, что Серхио грёбанный Чак Норрис в очках. Они выходят на берег уже позже, прижимая лёд к лицу и не только. Садятся в метре друг от друга, дыша зло, но больше ни один из них не рвётся в бой. — У тебя пиздец буйное воображение, — говорит Мартин, облизывая треснувшую губу, из которой ещё немного сочится кровь, — но на самом деле ты нихрена обо мне не знаешь. Ничего. Ты, блять, родился в семье, пиздецки богатой семье, получил суперкрутое образование, сразу стал работать в семейном бизнесе… Нихера ты жизни не нюхал, Серхио. Как был сосунком, так и остался. — Это ты нихера не знаешь, — огрызается Маркина внезапно, — Я думал Андрес умирает, я боялся и ожидал этого дерьма, ожидал что на мне окажется ебучий папин бизнес который мне нахуй не упал, а ещё что на меня свалится ребёнок брата, которого вообще никто никогда не хотел. Это я вытащил Андреса из депрессии, это я заставлял его лечиться, это я вгонял ему в вену каждый день ретроксил и пичкал таблетками, потому что это гадёныш хотел опустить руки и бросить меня одного с этим дерьмом. Спасибо, нанюхался за год жизни на сорок лет вперёд. Мартин, и до того не бывший пьяным, но сейчас так и вовсе протрезвевший, в отличие от собутыльника, посмотрел на Серхио удивлённо. Муж никогда не рассказывал о времени первого года жизни Люсии, лишь несколько раз вскользь упоминал, что это было ужасное время. — Ты его заставлял лечиться? — уточняет Мартин, хмурясь. — У него как при Паркинсоне руки тряслись, крупный такой тремор, он на руки брать ребёнка не мог несколько месяцев. Есть не мог нормально, но не позволял никому о себе заботиться, нет. Закрылся в своём доме и приготовился с честью сдохнуть. Всю его работу я взял на себя, мне пришлось договариваться с Агатой, чтобы та присматривала за ребёнком, потому что я не знал что ещё делать, и знал что постороннего Андрес не пустит в дом. Агата финансист вообще-то, не нянька, не гувернантка и не сиделка. Конечно, я оплачивал её работу невероятными суммами, я просто не знал что делать, барахтаясь в этом дерьме. И уж конечно я не имел представления как управлять компанией. Всему пришлось учиться почти с нуля, чудо что я не развалил компанию за тот год, на самом деле. Я бы наверное крышей поехал, если бы Андрес не поправился. Но этот ужас…это бессилие, которое окутывало меня в тот год. Я не знаю как я это пережил. Я просто не знаю. Мартин слушает внимательно и с честностью пропускает всё через себя. Богатое воображение рисует яркие образы со слов Серхио и Мартин немного начинает понимать его. По крайней мере, теперь он знает, через что ему пришлось пройти, а так же то, через что проходил его муж, его безмерно любимый человек. — Я знаю о бессилии всё, Серхио, — печально говорит Мартин, выслушав монолог Маркины до конца, — Я родился в Буэнос-Айресе у наркоманки, которой не нужен был ребёнок. Рос как сорняк и с ужасающей закономерностью попал в детский дом. А там, знаешь, на детей кладено. Сейчас ещё есть какие-то программы, какие-то люди помогают, за жизнью детей следят и всё такое. Когда я был в детском доме, нас могли ударить, или не кормить несколько дней, а всё что ты мог сделать это заткнуться и молча терпеть, потому что каждый ребёнок знал что он не может сделать ничего. Двенадцать лет жизни в яме бессилия, Серхио. У меня не было ничего, когда меня усыновили. Мне было семнадцать, я был взрослым пездюком, без какого-либо понимания добра и зла. Я воровал и грабил, потому что мне не на что было курить и пить, а иногда и есть, когда мне исполнилось восемнадцать и я ушёл из дома добрых людей, которые меня приютили. Серхио молчит, не комментируя, но слушает внимательно и явно вдумчиво. Мартин продолжает, надеясь, что не пожалеет о собственной открытости и что Серхио не будет использовать эту информацию против него когда-либо. — Ничего у меня не было, ни денег, ни навыков каких-то, ни образования нормального, что уж там. Ни друзей. Бедный, как последняя церковная мышь, — Мартин хрипло смеётся, — Я работал. Ну а что мне оставалось то в конце концов? Я работал, рисовал, играл на гитаре в переходах. Гитару я брал в аренду, кстати, у одного знакомого. У меня не было своей, конечно нет. Если бы ты только знал, как всрато я поступал в вуз…чёрт возьми. Я отсосал одному мужику в гей-клубе, а чуть позже мы выпили и разговорились. У него была жена и двое детей, знаешь. Он работал профессором, был инженером или типо того. Звал к себе учиться. Только вот лажа это была, конечно, какой из меня инженер… — Может и вышел бы хороший, — пробормотал Серхио. — Может в другой жизни, — согласился Мартин, — Но я ухватился за мысль об образовании. Я отчаянно хотел выбраться из говна. Пришлось потратить пару лет на то, чтобы закрыть пробелы своего никудышного образования, но в вуз я поступил. Вообще-то, я дипломированный филолог, вдруг ты не знал. Серхио смотрит на него так, будто он действительно не знал. Это вызывает искренний смех у Берроте. — Если я не разговариваю высокопарно и не выдаю три крылатых фразы за одно предложение, это вовсе не значит, что я так не умею. Я пишу книги, в конце концов. Они довольно популярны, многие мои книги переведены на добрый десяток языков, знаешь ли, — не то чтобы Мартин хвастался, просто констатировал факт. — Ты разговариваешь как… — Беспризорник? Так я им и был. Просто очень давно. Мартин ложится на песок, продолжая прижимать порядком растаявший лёд к щеке и расслабляется. Краем глаза он всё же поглядывает на сидящего неподалёку Серхио, ожидая от него… Он и сам не знает, чего ожидает. Действий, слов, может рассказ какой-то, а может снова обвинения. — Почему…зачем столько беспорядочных половых связей? — спрашивает наконец Серхио, будто действительно пытается понять, будто ему интересно. Кто его знает, может и так. Мартину не жалко и не стыдно, он готов отвечать на любые вопросы, лишь бы Серхио отстал от него со своими подозрениями. — Пытался заполнить пустоту внутри, наверное. Бухал, курил, трахался. Писал, очень много всего писал. Пытался убежать от реальности любыми способами. Так бывает, когда ты несчастен. Пытаешься убежать или в алкогольный угар, или в никотиновую паутину, а то и в наркотическую. Или в беспорядочный секс чёрт знает с кем, в эксперименты с болью и удовольствием. Но чаще в другой мир, в собственные фантазии. Со временем осталось только это, а желание ебаться с кем попало отпустило, как впрочем и бухать до потери памяти. Они оба молчат долго, очень долго. Слышно только как волны бьются о берег и всё. Наконец, Серхио поднимается с песка, отряхивает одежду смотрит куда-то в сторону Мартина. Наверное, на него, или даже ему в глаза. Мартин лежит на песке и его глаза полуприкрыты. — Теперь ты ответственен не только за себя, у тебя есть муж и двое детей. Прошло то время, когда ты мог спрятаться от реальности. Мартин смеётся, не обращая внимания на боль в губе. — Теперь я счастлив и в этом нет необходимости. Серхио кивает и уходит, а Мартин продолжает лежать на песке, пока его лёд не превращается в тёплую воду, и только тогда он возвращается в дом, в их с мужем спальню.