Il mio cielo

      Реборн чувствует смерть Тсунаеши на расстоянии. Чувствует, как натягивается связь, трещат готовые лопнуть звенья толстых Солнечных цепей, которыми он удерживал свое Небо.       Он замирает на месте и высвобождает Пламя, бросая все свои силы, чтобы удержать, отвоевать ее у смерти.       — Il mio cielo, — шепчет он, жадно цепляясь, бьется за нее, раздувает теплый огонь Небес. Гори, гори! Не смей умирать, Тсуна!       Но Пламя тухнет, умирает, и натягиваются цепи их связи. Чтобы со звоном лопнуть и обдать его опаляющим болью огнем.       Нет!       Вонгола, черт тебя дери!       Вновь повзрослевший Реборн хватается за грудь, отрывая пуговицы на любимой рубашке. Все затихло. Небо потемнело. Небесный огонь угас. Мужчину охватывает отчаяние, но он слишком упорный. Он раз за разом ищет ее Огонь, нити связи.       И даже когда стоит у ее гроба — продолжает верить.       «Я найду тебя даже на том свете! Не смей убегать от меня, Тсунаеши!»       Люди уже давно разошлись, а он все продолжал стоять у могилы, пытаясь найти там, внутри, в грудине, ее Пламя, прямо рядом с сердцем.       И находит. Связь тонкая. Дрожащая. Будто сизая дымка, прерывающаяся и держащаяся за него на чистом упрямстве.       Реборн не сразу верит, а потом его Пламя обволакивает связь.       — Где ты, Тсуна?       Видение. Мутное и мимолетное. Глаза, мертвые и холодные. А где-то на глубине — мольба.       — Бьякуран…       — Бьякуран, значит.       А где Бьякуран, там и Мельфиоре, там и Три-ни-сетте, и Шаман.       Семнадцатилетний подросток криво ухмыляется.       Не сбежишь, Тсуна.

***

      Реборн поджимает губы и смотрит на Глупую Иетсуну с презрением. Она… была разочаровывающей. Пустая, мертвая и холодная. В ней не было и искры. Пустое Небо.       Девчонка же игнорировала его, выкуривая сигарету за сигаретой.       — Ты проиграла, Глупая Тсуна.       Она дергается, а после ее губы разъезжаются в противной, фальшивой улыбочке.       — Да неужели, Реборн?       — Твои Хранители отказались от тебя.       Тонкие пальцы едва заметно двигаются, стряхивая пепел с сигареты. Девчонка не смотрит на него. Ее взгляд устремлен в окно, и это бесит. Все это напускное спокойствие и равнодушие. Эта пародия на поведение Донны…       Реборн спотыкается на собственных мыслях и замирает, внезапно осматривая ученицу новым взглядом.       Спокойствие, расслабленная, но расположенная для нападения или обороны поза. Иетсуна сидит в кресле с видом королевы, естественно и непринужденно. Брючный костюм-тройка, аккуратно собранные волосы.       Что-то не так.       Что-то определенно не так.       Реборн делает шаг к ней и замирает, так как девчонка, семнадцатилетняя высокомерная пигалица, целится недрогнувшей рукой прямо ему между глаз, и на глубине голубых, блеклых очей тлеют искры самого настоящего пожарища.       — Еще шаг, и я убью тебя.       — Да что ты говоришь? — хмыкает Реборн. — Кишка тонка…       Он уворачивается в последний момент, и это… напрягает. Рывок, и киллер собирается обезоружить девчонку и проучить, но внезапно она блокирует руку. Кресло летит в сторону, и Реборн удивлен. Ошеломлен. И заинтригован. Заминка. Он заносит руку для еще одного удара. Девчонка, лицо которой ничуть не изменилось, скользящим шагом уворачивается.       Ах, даже так.       Он изворачивается и выбивает у нее из рук пистолет.       Они кружат по комнате. Мебель раскидана. Грохот однозначно встревожил жителей дома Савад.       Неловко будет перед маман.       Реборн не собирается с ней нянькаться. И он выпускает на волю свое Пламя, что оскаливается на ученицу и рвется, чтобы покусать побольнее.       Иетсуна, заметив желтые всполохи, внезапно чуть притормаживает, будто раздумывая.       Попалась.       А потом девчонка вспыхивает. Рыже-золотистое Пламя с чернильными, оборванными нитями, говорящими о смерти Хранителей, разгорается пожаром. Опаляет и обугливает пол, потолок и стены. Температура подскакивает так, что из оконных рам вылетают чудом не пострадавшие стекла.       Кострище полыхает. Пламя Небес танцует, повинуясь малейшему приказу своей хозяйки. И Пламя Солнечного Аркобалено на секунду отказывается ему повиноваться.       Реборн очарован. Право слово, он очарован. Зачарован и поражен. Ведь… Иетсуна не показывала до этого момента ничего подобного. Так какого черта?       — Реборн, Иетсуна, что тут происходит?! — дверь в комнату распахивается, и в проеме показываются напуганные подростки. — Что ты творишь, Иетсуна?       Реборн чувствует, как с Тсунаеши Савада приходит какое-то спокойствие. Но внезапно его Пламя огрызается и вспыхивает.       «Слишком приторно! Не хочу! Хочу ее!» — будто маленький капризный ребенок, оно скалится на Тсунаеши и стремится к Иетсуне.       К пугающе спокойной Иетсуне, чье Небо буквально ярится при ощущении Пламени Тсунаеши.       — Вон отсюда, — тихо говорит девушка, и от этого властного, твердого, не терпящего возражений голоса хочется выполнить приказ незамедлительно. — Я сказала — вон отсюда!       И Реборн понимает, что его ученица на грани. На самой тонкой грани, чтобы не спалить все тут. Он делает шаг к ней в попытке успокоить ее, возможно, вырубить своим Пламенем и замирает. Желтая, раскаленная почти добела Солнечная цепь, берущая свое начало откуда-то извне, опутывает девушку с ног до головы, и младшая Савада поднимает руки, покорно давая обхватить свои запястья.       — Эрнесто, — шепчет Иетсуна. И в этом голосе столько спрятанных чувств, что эта сцена почти интимная. Смотреть на нее в этот момент почти неприлично.       Пламя Реборна ревностно рычит и скулит. Занято. Место Хранителя Солнца у Неба занято. И от этого почти больно.       Пламя Неба успокаивается и затихает. Иетсуна замирает посреди комнаты, выдыхает. Встряхивает руки, отчего с ладоней срываются янтарные язычки, растворяясь искорками, не долетев до пола.       Шаг. Еще один. Едва слышный в звенящей тишине. Запах гари и пепел, осевший на полу. Девушка одним движением ставит на место обугленное кресло, грациозно опускается на него, словно королева, и устало откидывается на спинку, запрокидывая голову к почерневшему потолку. Руки лежат на подлокотниках, свисая кистями вниз.       В ней что-то меняется. Будто после этой вспышки у нее внутри вновь переплавленный титановый стержень, закалившийся до такой степени, что ничто его не сломает.       Реборн… смотрит на ученицу новым взглядом. И сквозь разбитые стекла окна падающее закатное солнце, багровыми отблесками пляшущее по светлым волосам, чарует.       — Дверь закройте с той стороны, — она не отрывает взгляда от окна. И все замирают. И подростки, и Реборн. От какого-то странного чувства, что она… ждет кого-то.       Реборн вспоминает имя.       Эрнесто.       Итак. Этот Эрнесто, должно быть, итальянец или испанец.       Ренато, что уже давно носит имя Реборн, скрывает глаза за шляпой. И замирает. Почему-то думается легко. И даже дышать легче.       А от растрепанной Тсунаеши, которая вызывала до этого желание заботиться, хочется держаться подальше. Реборн не дурак. Совсем не дурак. Оскалившееся в сторону старшей Савады Пламя, что внезапно тянется к Иетсуне, говорит о многом.       Истинные Небеса.       И, о боже, его Небо, у которого уже есть Хранитель Солнца. И еще семь оборванных нитей, принадлежащих Хранителям, что, по-видимому, мертвы.       Вопросы. У Реборна появляются вопросы. Очень много вопросов.