When is a monster not, a monster?

1 год Зеленый свет освещает все. Как и ее глаза. Мама. Мама. Он икает, кричит, протягивая к ней руку через решетку. Ветер развевает мягкий пучок его волос, высушивает слезы на его лице, согревает его. Её голос эхом отдается вокруг него, извиваясь в его голове и сердце: — Я вернусь к тебе. Ветер дует еще раз, кружась вокруг него в кроватке. Он засыпает до того, как появляется Северус. 6 лет Он бежит, бежит, бежит так быстро, как только могут нести его маленькие ножки. Вернон хмыкает, его голос звучит прямо перед тем, как он может схватить Гарри, но Гарри слышит это. Он низко подлетает, носки скользят по дереву, уворачиваясь от ушибленных рук. В нем слишком много ужаса, чтобы праздновать эту маленькую победу, и он не может сдержать дыхание, он в панике, и у него нет времени на страх. Он проскальзывает прямо в дверь, запертую изнутри на засов. Ужасная ошибка. Вернон толкает его в стену, прежде чем он успевает сделать еще один шаг. Он больше никогда не побежит к запертой двери. 11 лет Мальчик в зеркале похож на него, та же чернильная чернота в их кудрях, та же острота в их челюстях. Тот же голодный взгляд на всех маггловских журналах, которые старшеклассники иногда читают в общей комнате. Героиновый шик, объяснила им Гермиона, отвращение ясно читалось на ее собственном округлом лице. Черты ее лица были полными, здоровыми, жир детства почти у всех в их году. Все они выглядели так, словно никогда не знали, каково это-чувствовать себя в темноте, опустошенными, одинокими и голодными, когда желудок гложет, нашептывая темные колыбельные, чтобы уснуть. У них не было такой резкости. Не то что он. Не такой, как мальчик в зеркале. Его рука протягивается, скользит по гладкой поверхности, касаясь кончиками пальцев мальчика сквозь время и пространство. Они следят друг за другом глазами, зелеными на карими, такими глубокими, что они кажутся красными, бордовыми. Когда мальчик улыбается, подмигивает. Ямочка, как звезда, которая сияет только для Гарри. Его лицо-вспышка туманности. Он навещает мальчика неделями. Долгие, восхитительные ночи перед зеркалом, с мальчиком. Он шипит на Гарри, и Гарри понимает, совсем как удав в зоопарке, но лучше, многозначительно, так, как он не привык. Он очарован. Он прислушивается к словам, эмоциям и даже к шипящему рычанию, когда директор Дамблдор мягко, но твердо отводит его от зеркала, где мальчик. Когда в следующий раз он снова видит зеркало, мальчик все еще там, но Гарри тоже в зеркале, и золото капает вниз, томное и переливающееся, покрывая близнецов. Но камня не было. А у Квиррелла под руками все еще плавится кожа. Запах отвратительно витает в комнате, и этот ужасный голос, эхом отдающийся в его голове, все еще отражается от стен. Когда они находят его, зеркало разбивается вдребезги. Он заканчивает учебный год в лазарете, суетится и, наконец, снова согревается. Его мысли неизбежно возвращаются к мальчику. Гарри влюблен, потерян. Он еще не знает этого, он не знает, что то, что он чувствует, — это ядовитая нежная тоска желания. Только то, что этот усик, лучше всего выросший в темном уголке его разума, который не является его разумом (уголок его разума, который осознает себя), крепко обхватывает сладкий бутон его маленького сердца, шипы крепко цепляются, чтобы никогда не отпускать. Они никогда не отпустят. 12 лет Это мальчик. Но дело не в мальчике. Он вырос высоким, слишком высоким для шестнадцатилетнего мальчика. Он выглядит так, словно мог бы выбить из Гарри всю нежность, если бы захотел, и в этих темных-темных глазах есть склонность к чему-то ужасному и жестокому. Тело Тома Реддла не такое худое, как обычно. Сухожилия в его руках выделяются на фоне палочки, которую он держит, другая рука устойчива. Они не дрожат, как у Гарри. Вся бравада, которая привела его к этому моменту, исчезает. Он голоден, сыт и нервничает. Он роняет палочку, как будто спохватившись. Резкий стук дерева о камень заставляет его подпрыгнуть. Он не мог причинить этому мальчику никакого вреда, он не мог поднять на него руку. Том Реддл ничего не говорит, и тело Джинни становится еще более слабым. Тишина растягивается между ними. Его тело пульсирует, почти материальное, статика по краям, наконец, затвердевает. Он мгновенно оказывается перед Гарри. Рука, которая не дрожит, чьи сухожилия тянутся, как змея, которая преследует любимую школу Гарри, нежно обхватывает его лицо. Никто никогда не прикасался к нему так, как будто он что-то ценное, желанное. Губы Тома плотно прижимаются к его неровному шраму. Гарри может умереть. Умереть счастливым. Его сердце бьется в безнадежном ритме. Он горит ярко, домашний огонь, который зажигается только для этого недосягаемого мальчика. Руки Гарри маленькие и грязные, втиснутые в архаичную униформу Тома Реддла. Он вдыхает запах земли, и пыли, и чего-то, что задерживается, что-то, что кружится с ветерком, дующим из пасти навеса позади них. Это невозможно определить, но для него это то, что заставляет его чувствовать себя живым. Это рев толпы после каждого пойманного снитча, тепло, которое гремит в его груди, когда он оказывается между улыбками Рона и Гермионы. — Я вернусь к тебе, — Гарри тут же поднимает глаза. Это обещание, окрашенное угрозой, оно звучит мрачно, исходящее из его уст, язык, который разделяют только они. Это священно. Никогда раньше никто ничего ему не обещал. Это похоже на ключ в замке, что-то высеченное из камня. Это освещает его хрупкое сердце, видеть и быть увиденным. Его любовь всепоглощающая, она странная и сбивающая с толку, но она кажется правильной, продолжением его самого, как одиннадцать дюймов остролиста. Том Реддл забирает дневник (и сердце одного маленького мальчика) с собой, когда уходит. 13 лет Гарри проводит лето в уединении. Иногда он даже не может встать с постели, и в основном Дурсли игнорируют его, если им что-то не нужно. Он встает, такой же мертвый, как Джинни Уизли, чтобы выполнить их приказ. Они не задают никаких вопросов. Он не разговаривает. Это их вполне устраивает. Даже Дадли, годы мучений и мелочности между ними, держит дистанцию. Они боятся его взгляда, но с тех пор Гарри ни разу толком не смотрел в зеркало. Он погружен в чувство вины, но так полон любви к Тому Реддлу, что не знает, что вызывает отсутствие аппетита, сонливость. Он тоскует по нему. Гарри никогда не был убит горем, никогда не знал, что может тосковать по чему-то, кроме дома, кроме тепла. Том Реддл холоден насквозь. Он злой и злобный, красивый и сияющий. Гарри ненавидит себя больше всего в эти летние месяцы только потому, что не может заставить себя ненавидеть Тома. Хогвартс-это и благословение, и проклятие в равной мере. Школа-это отвлечение, которому Гарри рад. Но. Уизли не возвращаются. Он немедленно пишет Рону из совятни, Хедвига мило сидит у него на плече. Он изливает на бумагу пытку, которая крепко держит его душу, в форме своих искренних извинений, своей надежды на исцеление. Он знает, что их никогда не будет достаточно. Прошло шесть месяцев, прежде чем Рон ответил ему, Гарри считает, что это справедливо. Это не красный сердитый шар мучений, которого боится Гарри. Он тихий и задумчивый. Это осознание того, что иногда мир жесток к детям, иногда все просто не будет хорошо. Гермиона гордится, когда читает это, слезы наворачиваются на ее милые глаза. Они ездили в Сент-Мунго, видели консультанта по скорби, весь клан Уизли, ряд рыжих (минус один) на жестких скамейках, боль, которую можно прижечь, если потратить время и усилия. Сам Гарри старается об этом не думать. У него определенно нет даже мысли о том, что Сириус Блэк преследует его, он обнаруживает, что все меньше и меньше заботится о том, чтобы быть героем. Поражение, такое абсолютное на вкус, трудно проглотить снова. Гермиона, к счастью, подталкивает его только тогда, когда речь идет о школьных занятиях. Что-то, в чем он рад потеряться. Они скользят вместе, как близнецы, которых он когда-то видел в зеркале, и он цепляется за нее, как маленькая потерянная птичка, которой он и является. Гермиона-это барьер и буфер, и то, что осталось от его сердца, полностью принадлежит ей, у него никогда не было более верного друга, он никогда не оценит это сейчас, как когда-то. Как и крестный отец, о котором он узнает в кабинете Дамблдора в конце года, и когда Сириус оправдывают, Гарри всё равно. Он встречается с ним в течение месяца. Дамблдор берет его в самое сердце Лондона, громкие звуки и люди, слишком много людей, в дом предков Сириуса Блэка. Он изможден, бледен, его темные глаза мучительно щенячьи. Гарри не чувствует ничего, кроме вины за отсутствие счастья. Один час вместе, и Сириус говорит ему, что он подал прошение в Министерство о его опеке, он хочет, чтобы Гарри жил с ним. Гарри нужен только Том. Он обещал. Гарри держит эти слова в центре опатии в своем сердце. Он улыбается Сириусу, но для него это не имеет значения, ни в коем случае, как когда-то. Он планирует встретиться с Гермионой в Косом переулке, а Сириус играет роль гида для ее родителей, восхищенный их свободными глазами судьи. Гермиона и Гарри идут рука об руку. Она нежна, покровительственно парит вокруг Гарри. Он хотел бы, чтобы часть ее бесконечного изобилия могла коснуться его. Его радость связана только с одним. Гермиона похоронена на одной высокой полке в «Флауриш и Блоттс», между ними лестницы и полы книг, когда Драко Малфой загоняет его в угол. Шум затихает, когда он ведет Гарри назад, крепко держа его за бока. Слишком близко. Гарри не может заставить свой рот шевельнуться. Драко вырос, все, кроме Гарри, и когда он смотрит вверх, пока не теряется в темных водах глаз Драко. Он чувствует себя загипнотизированным, потерянным в глубине, абсолютно божественным в изгибе своей улыбки, наклоне головы. Он касается губами губ Гарри, и тот открывает рот, послушный так, как никогда не чувствовал себя хорошо, никогда не чувствовал себя так хорошо, пока Том Реддл не облизал шов его губ, посмотрел ему в глаза, как будто говоря: — Ты откроешься только для меня. Гарри встает на цыпочки, чтобы лучше дотянуться до этого рта. Он чувствует, как острый край дерева впивается ему в позвоночник, ничего, кроме агонии, когда Том разбивает его ртом, руками. Когда они расстаются, дыхание Гарри прерывается, он чувствует себя таким разбитым, таким бесполезным, ему хочется плакать от этой имитации, он хочет большего, жадный маленький мальчик, каким он и является. — Не сейчас, дорогой. Скоро, скоро мы снова встретимся. — Том дышит в приподнятый рот, его рука поднимается, чтобы погладить резкую линию челюсти Гарри. Гарри чувствует боль эмоций, слезы, которые блестят в его глазах. — Когда? Пожалуйста, пожалуйста, когда? — Его хватка на челюсти Гарри становится яростной, пальцы впиваются в нее. Гарри стискивает челюсти, толкается дальше в эти руки. Он хочет всего себя, хочет носить метки, которые Том даст ему, хочет чего-то внутреннего, чтобы помнить его. — Скоро, душа моя, скоро. — Это так горько похоже на единственное слово, которое ему когда-либо давали, когда он так много дает взамен. Том кусает челюсть, которую повернул в руке, и Гарри выгибается еще выше, не желая ничего, кроме как раствориться в этом существе. — Возьми меня с собой, возьми меня с собой, — умоляет он цепкими руками, ненасытными пальцами. Он чувствует себя опустошенным, опустошенным в следующее мгновение, в промежутке времени, когда Том прижимается поцелуем к его губам, и мелодичный голос Гермионы зовет его по имени. Он быстро поворачивается, слишком долго расчесывает ресницы, собирает слезы, пытается дышать сквозь боль разлуки. Гермиона не спрашивает, а Гарри не говорит. 15 лет Жизнь с Сириусом… похоже на полноценную еду, сытную, но немного неудобную. Они меняют мрачное на воздушное, яркое. Они оба вздрагивают от небольших пространств, поэтому их загородный коттедж может похвастаться только четырьмя закрытыми комнатами внутри (ванная и спальня для каждого) и достаточным открытым пространством, чтобы Гарри мог плакать, просто увидев его. Иногда он улыбается. Он слушает рассказы, в которых вспоминаются предприимчивые мальчики, смелые подвиги, опасность, волнующая сердечная опасность, и он раскалывает трещины, которые позволяют Сириусу медленно погружаться. Некоторые дни лучше, чем другие, в некоторые дни его энтузиазм навязывается, притворяется, пока он почти не становится совсем реальным. Сириус еще недостаточно хорошо его знает, и он старается, изо всех сил старается наверстать время, разлуку и своих собственных демонов. Он не думает, что они у Гарри. Он называет его зубцом, и это каждый раз разбивает Гарри сердце. Ремус медленно начинает двигаться. И хотя Гарри поцеловали так сладко всего один раз (и он горит, горит, горит из-за этого снова), он замечает руки, сжатые в кулаки в кардиганах и фланелевых брюках, глаза, которые ловят и удерживают. Он знает этот танец. Это вновь разожженное пламя. Есть только две спальни. Ремус осторожен, естественно, читает Гарри как открытую книгу, помнит его с того самого, слишком спокойного третьего года, когда Гарри выписали. Он не любопытствует, никогда не подталкивает, он позволяет Гарри молчать. На его день рождения приходит Гермиона, и они толпятся вокруг него и уродливого торта, который Сириус и Ремус сделали для него с такой любовью. Он задерживает дыхание, когда перед ним мерцают пятнадцать свечей. Его желание не изменилось за четыре года, и он делает это снова.