в этот июль держи меня крепко

            «болезнь принимает образ скользкого паразита — мерзкого, хотя ещё в зародыше — порождения эреба. она крепится к организму, слепо ища опору и поддержку в движениях здорового тела. крохотное исчадие хаоса — оно не достойно внимания, пока жалобно скрежещет внутри, будучи маленьким беззащитным существом. но зародясь однажды, разрастаясь с великой скоростью и силой, оно способно понести смерть и страдание не одному поколению...»       ...надцатое июля. солнце раскалено до предела, плазменным шаром прочно укрепившись в неподвижном цвета морской волны небесном полотне.       — моракс! — чайльд заходит в глазурный павильон нагло и по-собственнически. распахнутая дверь, жалобно поскрипывая в движении, с глухим стуком об стену замирает в нескольких сантиметрах от неё. — сразись… со мной.       чайльд тянет оборванную фразу почти по слогам, перебиваемый тягучей хрипотцой, осевшей зудящим комом в гортани. чжун ли наблюдает: молча, степенно остановив занесённую к лицу кисть на половине пути — пальцы изящно обхватывают ребристый фарфор пиалы, декорированный глазурью. струйки молочного аромата плавно расползаются по периметру зала — и тарталью то ли тошнит, то ли мутит до темнеющих в разноцветных бликах пятен в глазах.       аякс заходится в приступе кашля, судорожно и невольно сгибаясь — позвонки едва выступают на серой ткани пиджака, стянувшегося на спине: чжун ли наблюдает. чайльд тянет руку к грудине, злостно — с растерянной ухмылкой и почти извиняющимся взглядом — сжимая край пиджака в кулаке.       — чайльд, — неспешно отставив чашу, наполовину заполненную чаем, к краю стола, чжун ли — не спрашивая — констатирует факт. — тебе нездоровится.       — отнюдь! — с усилием, в секундном оскале тарталья хрипит, вновь прерванный резким припадком и чередой спазмов в грудной клетке. несколько лёгких движений — моракс тянется к тарталье, без толики смущения — и в янтарно-непроницаемых зрачках мелькает искажённый вопрос. ладонь невесомо отводит приставшие к влажному лбу спутанные пряди, затем припадая к вспотевшей коже.       — у тебя жар.       — бред! — тарталья обессиленно-отчаянным движением отмахивается от тёплой руки, непрямым шагом направляясь к плотно придвинутому к накрытому столу стулу. садится, запуская руки во взлохмаченные волосы, остервенело стискивая пальцы у корней. — это жара…       словно соглашаясь со сказанным, солнечные столпы, украдкой проникшие в зал глазурного павильона, аккуратно осели на рыжих волосах, сползая на скулу.       — чайльд, позволь, я…       — это так сложно?! — срывается на крик, рукой — изнеможённо-обозлённо — ударяя по столу: хрупкий фарфор дрожит в исступлённом страхе, звеня и вибрируя, — так сложно сразиться со мной, моракс?       он замирает резко, прерывая речь — в бессилии облокачивается на спинку стула, тыльной стороной ладони усиленно растирая пот по взмокшему лбу. дышит часто — ртом — попеременно облизывая пересыхающие губы. и — дышит сипло, свистя на выдохе, фокусируя смазанный масляный взгляд на бледном пятне — лице чжун ли.       — почему здесь так… холодно? — бисерные капли пота, игриво отражаясь бликами в солнечных звёздочках, собираются на подбородке, разбиваемые затем растерянными прикосновениями подушечек пальцев к коже. архонт осторожно придвигает чашу, наполненную свежезаваренным чаем, к аяксу.       — тебя знобит. выпей.       — зачем всё это? — но сбиваемой судорогой рукой криво обхватывает пиалу, поднося к губам. пьёт прерывистыми глотками, перебиваясь кашлем несмотря на мягкость чайного напитка, обволакивающего горло, позволяя блестящим ниточкам жидкости проследить путь от острого подбородка по бледному полотну до нервно содрогающегося кадыка. — я… чёрт, будь готов в следующий раз.       чайльд ненавидит сдаваться. ненавидит болезни, изъяны, уязвимые места — но тщательно изучает соперника на их наличие, фиксируя в памяти и выстраивая десятки тактик: основное преимущество — вовремя надавить на кровоточащую рану, обескуражив и отняв временное превосходство. но как поступить со своими слабостями — чайльд не знал. как искоренить, вынуть из глубокого нутра, уничтожить разрезающим воздух клинком и не вспоминать более, и — становиться сильнее.       тарталья встаёт рывком, и переливистые флоккулы — солнца и тьмы — небрежными мазками красят обзор, словно накрывая воспалённые глаза слепотой. глухое падение тела на лакированное дерево паркета, стянутая скатерть и тоскливо-скорбное дребезжание разлетевшегося по помещению фарфора — чжун ли резко подрывается с места.       …надцатое июля. солнце травит свежесть и прохладу священного города, вынуждая местных торговцев всё чаще отходить в тень деревьев и прилавков, ища отдых от изнуряющей жары и душного, еле ощущаемого кожей ветра. рука любовно приглаживает страницы записной книжки, распрямляя переплёт.       источник недомогания — неизвестен. приступы кашля — даже в бессознательном состоянии. беспрестанная жажда — ненадолго пробуждаясь, просит исключительно воды. бредит. воспоминания о снежной. воспоминания о родных.       чжун ли вынимает тканую шёлковую закладку из плотно прижатых друг к другу пустых страниц, пропуская её вдоль каптала и оставляя на развороте со свежими записями. глаза напротив, скрываемые книгой — безжизненно-мутные, сохранившие лишь воспоминание о недавнем блеске и воинственных искрах — острых пиков лазурного моря. окаменевшая соль запечатала во взгляде равнодушие и бесконечную бесцветность. окаменелость.       — вода.       взгляд впирается в потолок. комната — маленькая, тесная, убранная скромно, но с пробивающимися нотками уюта и хозяйского усердия при выборе мебели и немногочисленных антикварных вещиц. глаза смотрят — и кажется, что расписанный тушью пейзаж на ткани ширмы — реальный. плещущиеся волны на полотне оттенка охры, облизывающие горные подножья, слепящее солнце и стремящиеся к нему журавли, заметные лишь темнеющими кончиками перьев — словно портал в свободу и благоденствие.       на бледной коже проступают собранные капельки пота, и вновь — кашель.       моракс поднимает заблаговременно наполненную водой из стоящего на чайном столике кувшина чашу, другой рукой помогая тарталье привстать — мягко, но уверенно придерживая содрогающуюся от прервавшегося беспокойного сна спину.       он едва наклоняет пиалу, позволяя чайльду сначала смочить сухие, израненные трещинами губы — затем наклоняет сильнее, невесомо удерживая дно чаши, терпеливо выжидая, когда тарталья утолит изнуряющую жажду.       «поганое отродье — болезнь заблаговременно выбирает, какой орган повредить, какую функцию организма нарушить, в какую систему излить свой яд. и порой лишь знающий лекарь, излечивший не одну сотню страждущих, способен определить вредоносный плод на раннем этапе его губительного развития. исторгнутое, оно не будет способно нанести повреждение ни больному, ни другим, лишённое возможности стать проводником страдания…»

I.