в этот июль держи меня крепко

      «...проводником смерти… болезнь приобретает множественные формы, преображаясь в страшные, отвратительные человеческому сознанию и телу образы, и стойкими к ним остаются лишь боги, и сила борьбы заключается лишь в божественных руках...»       чжун ли морщится. закрыть книгу. огладить болотного цвета бархатистую обложку, убрать как можно дальше — в ряд к остальным суровым энциклопедиям-фолиантам, теснящимся на верхней полке, плотно прижатым друг к другу. на чайном столике — раскрытая записная книжка. посередине — застывающая мутная капля туши, обозначившая конец последней записи.       моракс входит в комнату едва слышно, наступая, словно изученным шагом, на половицы, не издающие вероломного скрипа. сон чайльда — беспокойный: съёживаясь от холода и кутаясь в хрустящие выстиранные одеяла, он поворачивается на бок, уклоняясь от настойчивого свечения золота полуденных лучей. хриплое дыхание выдаёт недавний приступ режущего гортань и лёгкие кашля, кончиком копья пробивающего ослабленные альвеолы.       ещё шаг — и предательски-жалобный скрип половицы обнаруживает присутствие архонта в комнате. аякс наблюдает за вошедшим брезгливо-враждебно, борясь со свинцовой тяжестью век, норовивших сомкнуться и вынудить сознание обрушиться под тяжестью болезненного сна.       — зачем пришёл?       вопрос, несомненно, обескураживает.       — мог бы проявить толику благодарности. я здесь, чтобы посодействовать твоему лечению.       аякс приподнимается на локтях: эфирная белизна одеяла сползает с грудины, обнажая тусклую, мертвенно-бледную кожу, в нескольких местах покрытую горячими влажными повязками. тарталья задыхается от плещущейся и пульсирующей в голове злости и возмущения:       — какого чёрта?       с вымученным стоном опускается на подушки, надеясь утонуть в них и пропасть без остатка; запускает дрожащие пальцы, которые даже с нечеловеческим усилием распрямить — невозможно, в волосы; и нащупывает на лбу очередной пласт ткани, смоченный в лечебных маслах. их запах — пробивающий насквозь мозг эвкалипт, приторно цветочные нотки и до рези в зубах сладкая мята — выводят из себя. чайльд скалится, стягивая со лба повязку — швыряет на пол.       — я спросил — какого чёрта?       — ты жаловался на головную боль.       и что-то, кажется, больно укололо. укололо, как бы выразились смертные, в сердце, или, может — стянуло в морской узел желудок, заставило сердце тревожно стукнуться о рёбра, продолжая затем беспокойные толчки крови по венам. что-то — больно.       чжун ли прошёл дальше, опуская поднос, расписанный витиеватыми традиционными узорами, на небольшой столик. на нём — пин бэй с горячим полупрозрачным напитком, выдыхающим плавные волны пара, стягивающиеся в объятия. на фарфоровой чёрной тарелке, напоминающей лист с согнутыми уголками — несколько баоцзы, рядом — аккуратно сложенные узорчатые палочки. он тяжело опускается на стул рядом с кроватью.       — я не обязан тебе помогать — ты прав…       — тогда прошу дать мне уйти, о, великий властелин камня!       беспардонно перебивает и грязно дерзит — сбитый давлением болезни. язва.       — ...но я чувствую своим долгом содействовать твоему лечению — и ускорить его, насколько это возможно.       — долги, долги… ты ничего мне не должен, чёрт бы тебя побрал!       — на днях ты сказал мне, чтобы я был готов к следующей битве. сочти это за часть моей подготовки.       тарталья что-то хочет сказать — но молчит, смыкая пересохшие губы и отворачиваясь к стене. на ней игриво сплавляются солнечные зайчики — раздражает.       — сочти это за часть… контракта, благодаря которому твоё желание реализуется быстрее предварительных сроков выздоровления, обозначенных врачами.       ...надцатого июля чайльд заболел. удивительно, как легко люди подвергаются заболеваниям. и любопытно, как сильно меняется сознание смертного во время болезни. бесспорно, они не видят ни крупицы трансформаций в своём поведении — но они, несомненно, есть, и наблюдать их может даже неподготовленный взор простого обывателя. болел ли чайльд раньше?       ...надцатого июля чайльд заболел. и прямо сейчас — в крепких и навязчивых объятьях лихорадки — он из последних сил старается дерзить, подобно непослушному ребёнку, и скалится на любую видимость проявления заботы, обнажая в мутных зрачках всю концентрацию бессильной злобы и чернеющей ненависти. заходится в очередном припадке, дерущем лёгкие раскалёнными когтями, и вздрагивает всякий раз, когда мигрень напоминает о себе крутой чередой болезненных пульсаций в голове. плавится мозг — и неожиданно мучительно тошнит от происходящего.       чайльд ухмыляется — и в кривой линии губ концентрируется взболтанная с неприязнью желчная злоба: слабая настолько, что излить яд по миллилитрам в едких словах — нет сил.       — я просто засну. и искренне понадеюсь, что всё происходящее — плод больного воображения.       чжун ли выдыхает судорожно — если укололо один раз, то почему саднящая резь продолжает пульсировать в нутре, расходясь по телу волнами серой, укромно спрятанной от чужого любопытства досадой?       тарталью лиходарит даже во сне: рыжеватые кончики ресниц подрагивают в нервном напряжении, в то время как скованное в тисках болезненных спазмов тело беспокойно мечется по кровати, ища наиболее удобное положение.       чжун ли возвращается ночью — не против своей воли, ...надцатого июля. распластанный по постели, аякс лежит, тяжело дыша: грудная клетка поднимается, сбивая стройный ритм — либо часто, заставляя мышцы в стянутой судороге дрожать в напряжении, либо глубоко и непозволительно долго; тело замирало на вдохе — и моракс невольно начинал отсчитывать секунды до того, как броситься на него с целью возвращения к жизни.       чайльд казался невероятно беззащитным и непривычно раскрытым — влажная кожа, словно смоченная эфирными маслами, блестела в молочном лунном свете, притягивая к себе многочисленные блики и позволяя им разбиваться о торс, растекаясь по коже. эта — притягательная — беззащитность легко читалась терпким мёдом апатичных зрачков, в нервной дрожи застывших на мертвенно-бледном лице, повёрнутом набок в сторону приоткрытого окна.       но разве богу не по силам справиться с таким глупым человеческим организмом, заставляющим обжитое божественной сущностью тело стянуться в единое напряжённое сплетение нервных созвездий, подающих беспокойные импульсы в мозг?       разве богу не по силам отдёрнуть руку, механически застывшую над влажным лбом, притянувшим к себе выбитые из стройного порядка казавшиеся ржавыми в полумраке пряди?       и чайльд теряется в кошмарах. моракс чувствует и видит, нависая над напряжённым лицом с едва приоткрытыми губами, в жадности и — страхе цепляющими душный плавящийся воздух.       страхе, несвойственном тарталье, но таком привычно знакомом, колючим свинцовым клубком осевшим в глубинах сознания и лишь изредка подающим признаки жизни.       и чайльду снится бездна. родная и знакомая тревожному и чуткому сердцу, но отчего-то отвергающая всю его суть. и бездна тянет в скользкую, густую трясину, чернеющую смертью и нестерпимыми мучениями, но, чёрт возьми, отчего он не способен хрупким осколком ринуться в смрадный плавящийся водоворот, в дьявольский омут — отчего что-то крепко держит на весу, оттягивая вязкие секунды до оправданного и обоснованного финала, и почему так хочется стряхнуть с себя цепкую хватку мрачных рук, требовательно влекущих на поверхность?       «… и болезнь воистину многолика. и сорвать лживую маску, открыв подлинное лицо смертоносной твари, способны отчасти лишь те, кто наделён, будучи посредниками и проводниками в миры живые и мёртвые, врачевательной силой, данной с рождения богами. лишь те способны отделить болезнь душевную от телесной, определить её истинную причину и воплотить свои избранные знания в чудотворном лечении, протягивающем смертному путеводную нить в мир живой...»

II.