не имеет значения

Неутолимая жажда до этих обжигающих поцелуев молниеносно охватила мужчин. Никто доселе и подумать не мог, на сколько ошеломляющими будут эти ощущения. Табун мурашек пробежал по двум разгорячённым телам, а низ живота нещадно засаднил. Маяковский с трудом оторвался от желанных губ и, бегая расфокусированным взглядом по искусному лицу напротив, перебирая чужие золотистые вихры длинными пальцами, выпалил: - Либо ты сейчас пулей вылетаешь отсюда, либо я за себя не ручаюсь, Есенин. - Никто и не просил тебя ручаться, - исступлённо язвит Сергей. - Я серьёзно, если это зайдёт слишком далеко, будет поздно что-либо менять. Имажинист тут же затыкает его очередным страстным поцелуем, а затем, заводя руки Маяковскому за шею, снова произносит, утыкаясь лбом в чужой: -Это не имеет значения сейчас. Мы слишком долго шли к этому. Прошу, дай мне забыться с тобой, я так устал притворяться... терпеть это… Непривычное и такое изнемождённое обращение Есенина заставляет сжаться все внутренности футуриста в тугой узел, от чего тот лишь сглатывает вязкую слюну и позволяет балалаечнику и дальше терзать свои губы. Они потеряли счёт тому, сколько стоят вот так, ненасытно испивая друг друга и сжимая в крепких объятиях. Обоим всегда будет мало. Определённо, и вечности тут не хватит, о какой одной ночи может идти речь? Каждый понимал, что это их единственный шанс окунуться в желанное и такое развратное море полного удовлетворения своих потребностей, ибо после, глупого забулдыгу, Есенина ждёт обречённая женитьба с Дункан и долгая поездка в Америку. Эта поездка в перспективе должна изменить многое в жизни гениального русского поэта, и сам Сергей это прекрасно понимает и потому сейчас так отчаянно и рьяно цепляется за широкие плечи Маяковского. Оба не имеют ни малейшего понятия о том, что будет в дальнейшем после всего совершённого ими здесь, в просторной квартире футуриста, при тусклом свете керосиновой ламы. Оба прекрасно понимают, что все их действия против партии, что мысли и вовсе уже давным-давно гуляют далеко за пределами границ дозволенного, но никого всё это не останавливает. Лишь подзадоривает влечение и интерес. И это не нормально. Так не должно быть, но разгорячённый футурист, вопреки всему, только и делает, что сильнее сжимает бока Есенина, попутно стаскивая раздражающую чужую рубашку. Размеренный стук маятника утопал в учащённом дыхании мужчин, мокрые всхлипы и причмокивания создавали неимоверно опошляющее мерево, а большой диван стойко прогибался под тяжестью разомлевших тел. Есенин продолжал скрупулёзно выцеловывать невидимые узоры на шее и ключицах Маяковского. Сама нежность заиграла в нём, и он абсолютно готов одарить ею футуриста с головы до пят, он был уверен, что ему снова шестнадцать и что полностью чист и способен любить. Любить искренно и бесхитростно. Маяковский же млеял под наплывом прежде невиданной от имажиниста ласки и старался максимально впитать в себя все те трепетные касания, что получает сейчас. Ведь это может быть их первый и последний раз, их единственное уединение, именно поэтому и футурист в ответ пытается показать всю изнанку себя, изливая горячие поцелуи на распухшие губы Есенина. Маяковский снова ярко ощущает прилив настойчивого возбуждения, когда Сергей во второй раз утыкается своим коленом ему в пах, и тяжело выдыхает. Сдерживаться становится невыносимо для обоих, и футурист незамедлительно расстёгивает черный ремень своих брюк, а балалаечник, следуя его примеру, запрокинув голову назад, томно стонет, высвобождая давно ноющий орган. По телу Владимира пробегает табун мурашек и он, не осознавая своих действий, начинает рьяно надрачивать имажинисту, из груди которого выбивается гортанный стон. Перед футуристом предстаёт неземное зрелище: Есенин резко поднимает свою светлую макушку с подлокотника дивана, и его брови степенно заламываются под натиском разом обрушившихся на него искрящихся ощущений, а губы застывают несколько приоткрытыми. Он приподнимается на локтях, снова выпуская из лёгких тяжёлый выдох, тем самым вызывая у Маяковского лишь большее остервенелое желание. Грудь Сергея с каждым настойчивым движением руки футуриста вздымалась только сильнее, казалось, что в лёгких моментально стало катастрофически мало объёма, а сердце вот-вот выпрыгнет из клетки рёбер, но вместе с тем тело имажиниста не покидало лихорадочное вожделение. Подобная близость с Есенином и лицезрение его столь порочного выражения лица были зверски поражающим и новым для Маяковского. Он понимал, что, вкусив такой желанный и запретный плод любви лишь раз, отказаться от него будет запредельно сложно. Это нечто намного больше и гораздо глубже всего того, что было до. С кем бы то ни было и когда бы то ни было – всё это не имело значения перед нынешней оглушающей бурей чувств и ощущений. Изнемогая без поцелуев, футурист, сбавляя темп и даря балалаечнику возможность вернуться в реальность, наклонился и припал ко влажным губам напротив, при этом ощутив как того не на шутку потряхивает. В это время Сергей отчётливо чувствовал как играючи покалывали нервы во всём теле и не мог вспомнить, когда ещё ему удавалось пережить подобное. Сознание было несколько затуманено наплывом дикого возбуждения и страсти, веки тяжелели под негой чистого безумия, а бёдра рефлекторно поднимались, движимые судорогой, но он был в абсолютном восторге от происходящего. Вместе с этим Есенин всё никак не мог поверить, что именно эти эмоции дарит ему никто иной как товарищ Маяковский. Собственной персоны, прямо здесь и сейчас. Именно это и заставляет его прийти в себя и, разорвав поцелуй, открыть глаза. Перед взором Есенина открывается слишком непривычный и будоражащий вид нависшего над ним футуриста: и без того чёрные глаза подёрнуты тёмной паволокой, а на заострённые черты красивого лица, искусно очерченные теплым светом керосинки, беспорядочно ниспадают немного вьющиеся волосы; его широкие плечи часто вздымаются, а с них сползает изрядно помятая белая рубашка; Имажинист жадно рассматривает полуголый торс мужчины и, переводя взгляд ниже, с игривой искринкой в глазах подмечает внушительное чужое возбуждение, сквозь нижнее бельё выпирающее из-под расстёгнутой ширинки. В следующее мгновение Есенин с сумасшедшей улыбкой на лице пылко ласкает затвердевший член футуриста и с безумным наслаждением заглядывает в полузакрытые глаза напротив. Как и следовало ожидать, реакция Маяковского невероятна. Тот стремительно теряет весь былой запал и, содрогнувшись всем телом и склонив голову, опирается на одну руку подле балалаечника. Лицезреть как стойкого футуриста сковывает истома запретного возбуждения чертовски завораживающе. Есенин медленно и тяжело ведёт рукой по горячей и влажной плоти, попутно одурманивающе целуя мужчину в шею, а затем уверенно наращивает темп, на что Маяковский отвечает хриплыми стонами. Дыхание обоих поэтов лишь усиливается, когда Владимир вновь начинает ласкать имажиниста, и спустя несколько мгновений этой сладостной взаимопытки оба почти одновременно изливаются друг другу на живот, с протяжным полустоном погружаясь в незыблемое состояние эйфории. Яркий экстаз охватывает всё существо поэтов, и каждый не может поверить в истинность настоящего. Маяковский также опускается на диван и ложится рядом с имажинистом. Оставляя руку у того на вздымающейся груди, он запредельно близко рассматривает чужой профиль. Все силы иссякли, и футурист в оставшиеся минуты бодрствования пытается впитать в своё сознание каждую частичку происходящего. Он с упоением вдыхает такой полюбившийся запах Есенина и ласково произносит: - Теперь всё будет иначе. На что разгорячённый балалаечник лишь подносит широкую ладонь Маяковского к своим губам и с неподдельной нежностью и наслаждением целует.