не имеет значения

В большой комнате, наполненной шумным говором людей, облаками папиросного дыма и парами лучшей выпивки после очередного вечера поэзии собралось большинство ценителей прекрасного. Владимир, закинув ногу на ногу, сидел на широком диване в окружении обворожительных дам и наслаждался происходящим. В его руке поблескивал стакан с выпивкой, а взгляд уже битый час бегал по лицам гостей и искал одно конкретное. На сегодняшнем выступлении между ним и Есенином происходило нечто странное, но по истине будоражущее кровь и юношеский задор. Они сошлись в литературной дуэли: яро отстаивали свои взгляды и бились за свою музу, точно за честь дамы сердца. Оба мужчины читали свои стихи уверенно, решительно смело пуская друг в друга колкими фразами, и самым настоящим образом получали удовольствие от этой безудержной схватки двух литературных стихий. И конечно же оба поэта ясно видели безграничный талант и силу друг друга. Уважение как-то само закрадывалось где-то внутри, под рёбрами, и в особенно пылкие моменты давало о себе знать. Точно так же, как и странное, непонятное чувство, заставляющее трепетать души обоих. Маяковский такого ранее не ощущал. Никогда он не встречал подобной силы, заключающейся в глубоком чувстве любви и восхищения прекрасным. У каждого своё понятие прекрасного, но Есенин добрался до самого сокровенного, до того, что любимо и сокрыто в каждом. Поэзия Серёжи словно тёплый летний луч среди этой холодной и суровой реальности и Владимир не может этого не признать. Такое творчество необходимо. Оно необходимо всем, но в меру. Всегда нужен реальный и здоровый взгляд на вещи, на будущее. Как ни крути, но Маяковский понимает, что не он один ощутил это нечто, и горящие озорным огнём глаза Серёжи тому подтверждение. Ему также дико понравилось произошедшее и безумно хотелось ещё раз вкусить неутомимую энергию и новаторскую стать футуриста. Осушив хрустальный стакан с алкоголем, Маяковский, простившись со своими поклонницами, встал и двинулся к выходу из гостиной. Его мысли по-прежнему были заняты местонахождением имажиниста и он, обходя фигуры людей, раздумывал, куда же тот мог деться после выступления. Размышления мужчины привлекла знакомая светлая макушка. О да, собственной персоны, Сергей Александрович стоял в дверях, болтая с какой-то девицей. Маяковский вновь ярко ощутил вспыхнувшее чувство азарта. Бежевый парадный костюм очень шёл к стиляжному образу Есенина. На его губах играла полу улыбка, а пшеничные кудри были слегка взъерошены и некоторые из них красиво падали на молодое лицо. Владимир стремительно направился в сторону имажиниста. Ему хотелось продолжить эту борьбу, хотелось больше показать себя и было крайне любопытно узнать, что ответит ему балалаечник на этот раз. —Ну здравствуйте, товарищ Есенин,— произнёс Владимир, заставляя обратить на себя внимание,— прошу меня простить, Наденька, но вынужден украсть у вас Сергея Александровича, — обаятельно улыбнулся он, уже обращаясь к девушке. Есенин что-то шепнул ей на ушко и та, смущённо улыбаясь, кивнула обоим поэтам и удалилась. — Ну чего вам, товарищ футурист? — поворачиваясь к Маяковскому, спросил поэт, — али гордость ваша ещё не успокоилась? — насмешливо блеснул своими голубыми впадинами и вальяжно облокотился о дверной косяк мужчина. —О гордости моей даже не думайте. Она в полном порядке, что я ну никак не могу сказать о вас, Сергей Александрович, — перешёл в наступление Маяковский. Он отчётливо видел, как Есенин начинает снова закипать и намечается очередная словесная перепалка, но тут же решил положить этому конец: — Почитайте мне, товарищ Есенин. Я хочу слышать вас снова. Сразу после вечера приходите ко мне, - Маяковский свысока сверкнул глазами и, удаляясь куда-то в зал, уверенно добавил, - буду ждать. Имажинист по началу опешил. Такого поворота событий он никак не ожидал и хотел уже было что-то кинуть в след футутристу, но тут же собрался, лишь провожая взглядом высокую фигуру. Глупо отрицать, но Сергея тянет к Маяковскому. Ему любопытно, что именно так яро там, глубоко внутри, защищает этот футурист. Поэт будущего. Звучит неплохо, даже очень. Рядом с ним такой простой и светлый Есенин чувствовал себя очень странно, в каком-то смысле даже придавленным к этому чёртовому косяку самоуверенностью и харизмой футуриста. Необъяснимое и такое волнительное чувство окутывает тебя всего, стоит лишь этому поэту появиться в помещении. Сей факт и заставляет имажиниста буквально вскипать изнутри. Хочется ещё больше поддеть Маяковского, лишний раз разозлить. А когда этот самодовольный болван начинает заводить свою шарманку про то, что считает поэзию только лишь великим орудием сердец и революционных переворотов и что с её помощью он с такой же кучкой политических знатоков смогут построить прекрасное будущее, Есенин просто валится с ног. Все было бы ничего, Серёже по сути вообще наплевать, да и политика его никогда не привлекала, однако обычно Владимир Владимирович никогда не упустит шанс высказать свое предвзятое отношение к лирике имажиниста. И тогда последний, понятное дело, набрасывается с кулаками и готов даже на трезвую голову зарядить Маяковскому по самое не балуй. *** Как только Серёжа вошёл в чужую квартиру, в нос сразу же ударил хорошо знакомый одеколон Маяковского и имажинист неровно сглотнул. По правде говоря у них у обоих уже имелась своеобразная привычка: зачастую после шумных вечеров, когда вездесущие люди расходятся, тихо беседовать вдвоём о чем-либо насущном и ушедшем. Бывало как-то сидят они в кабаке, где недавно закончилось собрание, и подвыпивший Есенин до того задушевно рассказывает Владимиру какую-то историю далёкого детства, что любой мог бы принять их за старых друзей. Очень странно, но имажинист мог быть как и самым безудержным гулякой да пылким хулиганом, так и безмятежным философом. Это забавляло Маяковского. На удивление он и сам не раз открывался и посвящал Серёжу в своё прошлое. Делал он это как-то неосознанно, чувствуя, что этому балалечнику можно доверить свои бурные подростковые годы и приоткрыть ранимую душу. Такие вечера были одинаково приятны и в какой-то степени даже любимы обоими поэтами. Им нравилось такое неформальное общество друг друга, когда можно отдохнуть от происходящего и в какой-то мере выговориться; когда нет вокруг толпы, друзей, прессы; когда нет обоюдного желания сцепиться в едком споре. Словом, на ряду с этой враждебностью где-то внутри тихонько зарождалось тепло, греющее заблудшие души обоих. И с каждым разом это тепло перерастало из неопределённого зародыша в нечто очертаемое, понятное. Оба нуждались в этом, оба изнемогали без этого необузданного, тлеющего чувства. Вот и сейчас, кажется, назревал очередной вечер, но отличающийся от других кучей черновиков, письменным столом Маяковского и грузинским вином с сырной нарезкой. Все выглядело донельзя странно и вместе с тем завораживающе притягательно. Подобные посиделки с трубодуром революции будили в Сергее шквал новых чувств и эмоций. Он упивался его мощной статью и смаковал все сказанные им стальные колкости, восхищался и его бескрайним талантом, естественно держась при этом все также несколько горделиво и играючи. Маяковскому же хотелось всю беседу доказать балалечнику, что эти вещи играют крайне важную роль, а те посредственную. Он говорил с непоколебимой уверенностью, настаивал и вот уже они оба решительно обвиняют друг друга в ограниченном понимании теории Ницши. В комнате непрерывно звучали два голоса, обнимая и борясь друг с другом в бурной игре. Шагал Сергей, яро пересказывая свои свежие стихотворные наброски, скрипел пол под его ногами. Когда он говорил, все посторонние звуки тонули в его речи, а когда спокойно и медленно лился тяжёлый голос Маяковского, — был слышен стук маятника и тихий ропот дождя за окном. Футурист искоса нахально поглядывал на своего собеседника, довольно любуясь проделанной работой. Распалять балалечника — отдельное пристрастие Маяковского. Сидя в кресле напротив письменного стола, с сигарой меж губ он снова впитывает в свое воспаленное сознание каждое движение имажиниста и не может скрыть ярко пляшущие искорки в глазах. Стрелка часов показывала одиннадцать часов, за окном стояла непроглядная мгла, а торопливые капли дождя отчаянно пытались ворваться в тёплую, освещаемую лишь одной керосинкой, комнату. Бутылка вина уже давно была на половину пуста и сиротливо покоилась на столе вместе с почти нетронутой тарелкой из-под нарезки. - Кажется наша с вами дискуссия снова немного подзатянулась, товарищ Маяковский, - медленно подходя к окну, озвучил Есенин. - Пожалуй, как и всегда, - усмехнулся футурист, туша сигару о дно пепельницы. Воцарилось непривычное, но слишком приятное молчание. Сладкая тишина медленно окутывала поэтов, заползала под кожу и въедалась в сознание. Оба чувствовали это. Оба ощущали решительно сильную жажду до заветного платонического тепла и желания прикоснуться. Сергей развернулся и устремил внимающий взор на Маяковского. Он цеплялся за каждую непримечательную, но такую важную деталь в хорошо знакомом образе футуриста, отчаянно бегал глазами по строгим, красиво очерченным контурам лица, засматривался на аккуратные губы и не мог оторваться от, глубже самой ночи, устрашающей пары глаз, что выжидающе глазели на него. - Это больше не может продолжаться, - нервно засмеялся Есенин, нарушая уже душащую тишину. Склонив голову, не глядя в глаза и продолжая улыбаться, он продолжил, - не дурите и не делайте вид, будто тоже не замечаете этого. Лично мне становится всё труднее держаться и перестать воображать себе большее. Продолжая сидеть всё также непоколебимо и, лишь сверкнув глазами, Маяковский снова усмехнулся: - Нравится мне ваша прямолинейность, Есенин. И вновь воцарилось молчание. Казалось, целую вечность они смотрели друг на друга, хаотично поглощая и впитывая каждую мелочь глубоко под кору головного мозга, дабы сохранить столь ценный экземпляр и долгими ночами воспроизводить дорогой сердцу образ. Никто не осмелился это озвучить, никто из них не собирался называть вещи своими именами, для обоих всё было предельно ясно и без слов. Поэтов яростно и неумолимо тянуло друг к другу. Они осознавали всю незаконную суть этого влечения, но это не останавливало, желание быть наедине, быть услышанным и понятым превозмогало над прочим. За пеленой тягостных мыслей о грядущем Есенин готов был поклясться, что упустил тот момент, когда ринулся в крепкие объятия футуриста. Он лишь понимал, что прямо сейчас его утешающе сжимают огромные руки Маяковского, а его истерзанное сердце переполняется желанным теплом. Имажинист ощущал, как собственные ноги подкашиваются, и сам он вот-вот рухнет прямо на пол, ощущал, как собственные, уже безвольные руки начинают хвататься за широкую спину футуриста, яростно сминая теплую рубаху, ощущал, как хорошо знакомый запах одеколона Маяковского заползает в самые лёгкие, грозя остаться там навсегда. Как же всё это странно… Владимир уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал такое ошеломляющее множество чувств. Мужчине казалось, что его сердце сейчас захлебнётся в этой сладкой неге, а отчаянные и такие приятные касания Есенина только подтверждали это. Маяковский правда не понимал, что это и почему сердце так изнывает, так льнёт к заветным ласкам. Он вдруг отстраняется и решительно смело берёт в свои широкие ладони смазливое лицо имажиниста, заглядывает в покрасневшие от слёз глаза и, наклонившись, припадает ко влажным, трясущимся губам. Внутри что-то слишком резко обрывается, и оба чётко понимают: это точка невозврата.