О старых дурнях

— И что за вина на тебе такая, что исправить ты ничего не можешь, а только вот так... Явтух опять не ответил на этот вопрос, только сильнее нахмурился, а глаза стали ещё грустнее. Ну как пёс бездомный, прости тебя Господи. Приходит каждый раз, "святой отец" да "святой отец". Ну выслушает его Афанасий Иванович, ну назначит епитимью — так и толку-то в таком покаянии, Явтух же от него обратно к сотнику пойдёт, опять сатане служить, опять те же грехи совершать. Слушать его — только таинство исповеди осквернять, а на кухне меж тем рыбка солёная заждалась. А сегодня вообще сплошные чудеса творятся. Приехал с панской снедью для семинарии, пришёл, опять на колени бухнулся — и протягивает кожаную плётку. Афанасий Иванович аж опешил, думал, мерещится или это кто-то из бурсаков вздумал шутки шутить. Но нет, оказалось, и правда седой Явтух пришёл просить истязать плоть его, дабы душу очистить хотя бы немного, или как-то так он выразился. — Нет, слушай, мне конечно не жалко, я своих охламонов каждый день березняком охаживаю, но тебе-то... — начал ректор. — Ради бо... пожалуйста, святой отец, — повторил Явтух. Тьфу, проклятый. Вот же привязался. — Давай сразу договоримся, если я тебя... ты меня, в общем, лучше по имени называй. Афанасий Иванович. Или пан ректор. Явтух кивнул, глядя в землю. — Ну ты хоть с колен-то встань, — пробормотал ректор, собираясь с мыслями. Козак послушно встал. — Мне больше некого просить, Афанасий Иванович, — тихо сказал он, всё так же не поднимая печальных глаз. Что-то такое зашевелилось у Афанасия Ивановича в груди, что заставило его несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. Вот же ж... И что ему теперь, старого человека, как какого-нибудь дурилу-бурсака?.. Что за глупость совсем. Меж тем пауза затянулась. Ай ладно. Сам попросил — сам и получит. Как дурила-бурсак. Афанасий Иванович махнул Явтуху, чтобы тот шёл за ним, привёл его к себе в келью и закрыл за ним дубовую дверь. — Снимай свою красоту расшитую, Явтух. Козак бросил жупан на стол, белую рубаху положил рядом, остался голый по пояс, в одних шароварах. Афанасий Иванович удивлялся такой покорности, привыкший к извивавшимся и норовившим улизнуть от розог бурсакам. Полуобнажённый, Явтух оказался и не таким старым вовсе, как думал ректор, просто седой как лунь. — Ты б хоть сказал, в чём вина твоя, что так искупить рвёшься. Может, тебе и не плеть нужна вовсе, — сказал Афанасий Иванович. — А то получается, что буду бить человека ни за что. Исповедать не исповедую, но хоть выслушать бы. — Есть вина, — коротко ответил Явтух. — Есть за что. А грех ты мне не отпустишь. Вот горе. — Ну чёрт с тобой, если тебе от этого легче станет. Становись к столу. Явтух не сразу отреагировал, но всё-таки медленно выполнил указание, оперся о стол локтями. Афанасий Иванович подумал, что до козака только сейчас начало доходить предстоящее. — Тебя что, на хуторе пан сотник никогда не бил, что ты так боишься-то? Сам же попросил. — На хуторе пороть виноватых козаков как раз моя обязанность. Да и служу я ему верно и исправно, за что меня бить-то. — И то правда, — задумчиво протянул Афанасий Иванович. Н-да, нелёгкий случай. — И что за вина на тебе такая, что исправить ты ничего не можешь, а только вот так... Явтух опять не ответил на этот вопрос, только сильнее нахмурился, а глаза стали ещё грустнее. Ну как пёс бездомный, прости тебя Господи. Стоит, голову в плечи втянул, разве только не дрожит. Ладно, начнётся дело — может, успокоится. Они все боятся, а потом, как третий раз попадут под раздачу, уже как должное принимают. Явтух действительно заметно расслабился после первого десятка ударов. И правильно, так и надо, в этом и суть: пока больно — можно не думать, а козаку, как понял Афанасий Иванович, того и нужно было. Крепкий он мужик, этот Явтух, ни звука ещё не издал — да впрочем, и ректор от неловкости в полную силу ещё не вошёл. Всё-таки ему от Явтуха только добро было: сколько старый козак в бурсу снеди привозил, всегда лучшее, в дороге-то ни одна тыковка не побьётся. А он теперь, получается, его плетью за добрую службу благодарит. От ударов на спине Явтуха оставались широкие полосы, медленно набиравшие цвет. Непривычно, подумалось ректору, он-то привык к розгам. — Ты как? — спросил он козака на всякий случай. Тот что-то пробормотал в ответ, Афанасий Иванович не расслышал. — Ладно, как надоест — махни. Нет, ну совсем как будто колоду деревянную плетью охаживает. Явтух молчит, не шелохнётся, молча терпит. Уже местами до ран дошло, да что там, у ректора рука уставать начала. Он наклонился глянуть в лицо Явтуху — и чуть не выругался не по-божески. Козак стоял, оскалив стиснутые от боли зубы и зажмурившись так, что веки побелели. — Тьфу, проклятый! Я же сказал, махни, когда слишком больно станет! Явтух молча опустил голову ниже. — Мы с тобой сколько знакомы? Пять лет, шесть, больше ты сюда от пана ездишь? Ты всё это время дурак, Явтух? Упадёшь здесь у меня — кто тебя такого назад потащит? Ух, я б тебя березняком на лавке... да тебе ж понравится. — Прости, пан ректор, — вздохнул Явтух. — "Прости", ага. Сейчас вот отдохну и как прощу раз сорок по заду, и ты до завтра обратно не поедешь, будешь отлёживаться. Молчание Явтуха показалось Афанасию Ивановичу подозрительным. — Эй, ты чего там своей седой головой удумал? — грозно спросил он козака. — Мне вообще-то позволено отпустить бричку с козаками на хутор, а самому по ярмарке походить, — отозвался тот, не поднимая взгляда. Нет, ну что за человек. — Так. Ректор сел. Явтух бесстрастно внимательно смотрел на него, впервые за это время глядел не в землю. — Знаешь что, милый, — медленно проговорил Афанасий Иванович. — Снимай-ка шаровары. На этот раз Явтух глухо заохал. Потом застонал. Потом закричал. А ректор не останавливался, бил и бил как-то даже со злостью. Да чтоб тебя в самом деле, хочешь — получай, дурья твоя голова. Остановился только когда увидел, что Явтух того и гляди и правда свалится. Тогда Афанасий Иванович подошёл к нему, положил руку на плечо, стараясь не задеть больных мест, заговорил ласково: — Ну-ну, что ты, тише, тише, всё хорошо, ты молодчина. Давай, ещё двадцать. — Я столько не выдержу, — глухо сказал Явтух, уставившись в одну точку. — Выдержишь, голубчик, выдержишь, ты же у нас крепкий, — ректор потрепал Явтуха по голове. — Ну, давай пятнадцать. Всего пятнадцать, сможешь? Явтух не ответил, только бессильно уронил голову. Афанасий Иванович вздохнул. — Иди ко мне. Иди, иди сюда, ну. Он поднял козака от стола и прижал к себе одной рукой, держа плеть в другой. Явтух тяжело повис у него на шее. Ректор мягко погладил его по спине свободной рукой и несильно хлестнул плетью. Он почувствовал, как Явтух беззвучно заплакал, прижавшись к нему сильнее. Афанасий Иванович ударил его только пять раз — больше всё-таки не смог. Он разжал руку, и плеть упала, сухо стукнув о доски пола. Некоторое время он только гладил Явтуха по спине, голове и плечам. — Идём, уложу тебя, — сказал ректор, отстраняя его от себя. — Да куда ты за рубахой тянешься, дурень ты старый. Он подвёл Явтуха к постели и молча помог улечься на живот. — Полежи тут пока, я за водой схожу и чистыми тряпками. Ну дурак, ну дурак... — ректор вышел, бормоча под нос всё, что он думал про усатых козаков и их умственные способности. Вернувшись с миской холодной воды, Афанасий Иванович смочил куски ткани и аккуратно наложил на раны Явтуха. Тот шипел от прикосновения ледяных тряпок к огнём горевшей коже, но ректор только сказал: "Терпи". Закончив, он подтащил к кровати тяжёлый резной стул и сел рядом с козаком. — Дурак ты, Явтух, — сказал он ласково. — Седину нажил, а ума как у моих бурсаков. Разве ж так каются, как ты каешься. Любовью грехи искупятся, а не плетьми. Афанасий Иванович погладил Явтуха по голове и поправил на его спине мокрые тряпицы. — Что, и сейчас не скажешь, что за грех на тебе? Ты же сам исповедаться хотел. Хоть просто расскажи для начала, как ближнему. Явтух молчал. Ректор хотел было махнуть рукой да оставить его в покое, наконец, но тот повернул к нему голову и всё-таки проговорил: — Я человека убил. — Ты ж козак. Мало ли людей на войне гибнет. — Девушку. Из ревности. — А... Афанасий Иванович задумчиво почесал затылок. Вот уж чего бы никогда не подумал, так это что седой Явтух когда-то любил, да ещё и женщину. У пана сотника и его слуг репутация, всё-таки, известная. Увидев, что глаза Явтуха снова смотрят так же печально, как когда он пришёл, ректор наклонился поближе и сказал ему тихо и решительно: — Что жизнь чужую отнял ни за что — это грех тяжкий. Но ты же жив. Почём зря только себе больно делаешь — это разве дело. Много Господу пользы от твоей спины исполосованной. Тоже мне, подвижник нашёлся. Иди да помогай другим, помоги кому-нибудь жизнь и душу свою сохранить. Явтух улыбнулся очень-очень горько. Афанасия Ивановича как льдом от этой улыбки обняло. Он не решился расспрашивать. Вместо этого спросил: — Снова ко мне приедешь в следующий раз с тем же? Знаю я тебя. — Приеду, Афанасий Иванович. Ректор покачал головой. Если человек дурак, то это надолго. А ему не трудно, хоть и чуднó.