О старых дурнях

— А что, греха боишься, Афанасий Иванович? Оно и правильно, ты ж чернец. — Да без тебя зна... — то есть тебя здесь только мой монашеский сан смутил?! Явтух усмехнулся в седые усы. Возмущение ректора его забавляло: ему-то привычно было, чтобы козак с козаком на сеновал шли. И не такого у пана сотника наглядишься, да и сам, признаться, порой развлекался. Есть у них один бородач на хуторе, ух поёт... А вот киевскому жителю такое предложение было в новинку. В один из дней в ректорской келье наедине с Афанасием Ивановичем и свежей связкой ивовых прутьев у козака взыграло ретивое, Явтух отвернулся, прикрылся было, да не успел. Афанасий Иванович как стоял, так и осел на пол. Вот тебе и совесть козацкую очистили. Одевшись для приличия, Явтух прямо сказал ректору: ну так и давай, мол, раз хочется. И дело даже не в том, что Афанасию Ивановичу не хотелось — ещё как хотелось, благо подрясник достаточно свободный, чтобы скрыть. Но всё-таки как-то боязно. Нет, бывало конечно, какого-нибудь особо пригожего бурсака и пороть-то не станешь, чтоб не искушаться лишний раз: раз молитвы не спасают от грешного желания плоти — так пусть и катится сорванец небитым, ректор одним голосом парня до слёз испуганных доведёт, так даже полезнее. Но чтобы вот так с другом — а Афанасий Иванович давно считал Явтуха другом — да пойти... это ж разве можно? — Греха боюсь, ага, — снова недовольно буркнул ректор. — А ну кто узнает? — А вот это уже по делу разговор. — Да чтоб тебя, чёрт ты усатый! Ну что ты зубоскалишь! Страшно мне, понятно?! Явтух, всё так же спокойно улыбаясь, сел на пол за ректором, сложив ноги, как какой-нибудь турок, и привалился спиной к его спине. Молча набил трубку, разжёг, втянул дым и выдохнул колечком. Потом обратился к Афанасию Ивановичу: — Ну чего ты у меня не видел? Я у тебя на лавке уже какую неделю нагой валяюсь. — Слушай, это другое. Ты же ко мне как к другу ходишь. — Хороша дружба, я тебе осетрину, а ты мне розог. Ну не сердись, — быстро добавил Явтух, почувствовав, как ректор глубоко вдыхает, готовя возмущённую тираду. — Прости дурака старого, шучу я так. Я тебе благодарен за то, что ты делаешь, ты же знаешь. Веришь мне? — Верю, — пробурчал ректор. — Ну так поверь и в этом: никуда наша дружба не денется. Зато добавится приятное дополнение. — Приятное? — Уж поверь опыту. Афанасий Иванович аж задохнулся от такой неприкрытой наглости. — Сдать бы тебя за грех содомский, кому следует, — проворчал он. — Что ж не сдашь? — усмехнулся Явтух. — А то, что за тобой следом на виселицу пойду! — рявкнул ректор. — Ох и надоел ты мне, Явтух, седина тебе в бо... тьфу, даже бороды-то не носишь, чтоб седины тебе туда пожелать. Афанасий Иванович услышал, как за его спиной Явтух сменил положение. Ноги козака вытянулись по обе стороны от ректора, и Явтух приник к его округлой спине всем телом. — Хочешь, научу? — промурчал козак, совсем будто хитрый старый кот. — Думаешь, я сам не умею? — опять возмутился ректор, но как-то очень слабо. — Как я — не умеешь. Афанасий Иванович закрыл лицо руками. И ведь не поспоришь же. По зиме Явтух стал приезжать всё реже, и всякий раз торопился назад. Видно, дела были у козака на хуторе, держал его сотник при себе. Привязался к нему ректор всё-таки. Вот правду говорят, раз согрешишь — всю жизнь потом тянуть будет. Да и как к нему не тянуться, даром что седой, а всё такой же статный, а волосы какие красивые — одни эти кудри его уже сплошной грех. На Рождество ждал Афанасий Иванович Явтуха, но тот, чёрт усатый, не приехал и подношений от пана не привёз, и питалась вся семинария только тем, что бурсаки наколядовали — благо, праздник божий. Зато уж после Рождества пришла хуторская бричка, гружёная запасом рыбы, почитай, на три месяца. — Торопишься? — без особой надежды спросил ректор Явтуха. Он усердно старался выглядеть высокомерно и равнодушно, но странное дело: с Явтухом так больше не выходило. — Останусь, — с усмешкой ответил тот. — Баньку как раз затопили, — потёр руки ректор. — О, наконец моя очередь тебя берёзой стегать. В бане пахло еловым лапником. Это ректор велел повесить в углах ещё до Рождества, чтоб посвежее было. Явтух немного нахмурился, увидев зелёные ветки и рассыпанную хвою на полу, но вошёл в баню спокойно, разулся, сбросил задубевший на холоде кожух и одежду. Следом за ним и Афанасий Иванович вкатился, затопал в предбаннике, отряхивая снег с сапог, и долго возился, снимая их: очень уж неудобно ему было наклоняться. Войдя в баню, он застал Явтуха уже раскрасневшимся. — Ох и залюбуешься тобой, — проворчал Афанасий Иванович. — Вишь, годами с меня, а всё такой же молодой, седина только и выдаёт. А я вот... — ректор грустно посмотрел на свой круглый белый живот. Явтух широко улыбнулся. — Вот нашла на тебя блажь, Афанасий Иванович. Что ты, девка что ли на выданье? — Девка не девка, а рядом с тобой совестно. — Так постись. Монах ты или кто. — Сам постись, — огрызнулся ректор. — Тебе шутки, а у меня от любого голода желудок режет так, что хоть... — Прости, Афанасий Иванович, — тут же сказал Явтух. — Не подумав ляпнул. — Да что там, — сокрушённо покачал головой ректор. — Ты же прав вообще-то, я сам виноват. Поддай-ка пару, баня стынет. Явтух плеснул на раскалённые камни черпак воды. Ух, хорошо зашипели, и пар повалил — благодать да и только. Ректор взгромоздился на высокую деревянную лавку и вытянулся, закинув руки за голову. — Вот хорошо, — выдохнул он. — Садись тоже, Явтух, чего стоишь-то. Явтух сел на ступень ниже, вытянув ноги. Ректор потянулся рукой и как раз достал ладонью головы козака, а тот ещё и придвинулся чуть ближе. Вот точно как кота по макушке гладит. — Афанасий Иванович, — сказал, помолчав, Явтух. — Что? — Ложись-ка ты спиной кверху. Веники уж распарились. — Ты что, серьёзно? — голос ректора зазвучал несколько испуганно. — А как ещё в бане мыться? Давай-давай, тебе для костей полезно. Афанасий Иванович с недовольным стоном перевернулся. Явтух плеснул ещё воды, поддав пару, вытащил веники из ведра — и пошли плясать берёзовые листья среди белых клубов. Ректор ахал и охал, но пощады не просил — да и не больно вовсе, только непривычно, а позвоночнику приятно. Ох хороша баня зимой, от жара будто дышать легче становится. — Ай! — вдруг заорал ректор. — Ты чего творишь! Это Явтух, отложив веник, резко окатил Афанасия Ивановича водой. — Да чего ты вопишь-то, — удивлённо спросил Явтух. — Это же вода. Ты мыться сюда пришёл или что? — Во-первых, она была холодная! — обиженно ответил ректор. — За то прости, не почувствовал. — А во-вторых, сам знаешь, что "или что", — закончил Афанасий Иванович тише. Он поднялся и сел, свесив ноги с лавки и насупившись. Явтух сел рядом. Некоторое время он слушал, как ректор обиженно сопит, а затем сказал: — Слушай, Афанасий Иванович. Всё хочу спросить. — Слушаю. — А сам-то ты не хочешь попробовать? — Чего попробовать? — не понял ректор. — Наоборот попробовать. У ректора сердце упало. — Это... чтобы... это то есть... — Ну что ты как мальчишки твои, в самом деле, — вздохнул Явтух. — Да погоди ты, дай с мыслями собраться, — возмутился Афанасий Иванович. — С чем тут собираться, — пожал плечами Явтух. — Люб я тебе или нет? Да молчи уж, вижу, как ты смотришь на меня, и теперь вон как покраснел. Ну так и ты мне люб. Что я, не могу о тебе в ответ позаботиться захотеть? Ты же мою душу с самого лета с того света возвращал. Ректор прерывисто вздохнул. Явтух улыбнулся и со звонким хлопком положил ладонь ему на колено. — Да не бойся ты. Научу.