Ветерок в ледяной пустоши

В городе, в центре которого всегда выли ветры, не давая разогнуть спины, а за стенами, созданными буйной стихией, не прекращался элементальный град другого бога, люди не могли жить счастливо. В чьих глазах расцветала усталость, и с каждым поколением гасла надежда, не смотря на то, что от ледяного ливня они были защищены, не могли открыто благодарить своего защитника. И пусть с башни Декарабиана Богу казалось, словно люди с чистыми сердцами склоняют колени, из благодарности и любви к Архонту Ветра сводят руки в жесте мольбы. А не то, что его собственные же вихры и верные элементали принуждают смертных создавать картину того, что хотел бы видеть их хозяин. А не то, что в стороне, подальше от башни, где потоки воздуха не такие суровые, в тайне они прозывают своего защитника Архонтом Бури. И Барбатос с некой гордостью и теплотой скажет, что жажда к свободе у людей Мондштадта появилась ещё до становления его Богом Свободы. И не будет с точностью уверен, сыграла ли в этом роль историческая часть народа, или ему попалась по-своему особенная нация.

***

В местах, отдалённых от центра города и его границ, часто можно встретить с виду ничем не примечательного барда. Он всегда сидел в тени зданий и никогда, в отличии от других, не ставил никаких ёмкостей для того, чтобы проходящие мимо люди проявляли свою щедрость. Маленький мальчик, буквально брошенный один на улице. Никто никогда не видел его родителей, родственников, друзей, что вызывало много вопросов к безымянному певцу, на которых ответа никто так и не узнавал. Казалось, стража сторонилась его, однако продолжала тщательно следить за парнем, как и полагалось для представителей занятий, способных вселить буйство в души простого народа. И даже остальные барды никогда не заходили под едва заметную тень того же здания. Не смотря на всё, он нередко пел на малолюдных улицах о подвигах Архонта. О том, как героически он вступил в войну с Волчьим Лордом по соседству. И с ухмылкой ловил все ненавистные взгляды прохожих: измученные, от простых рабочих людей, и порой гневные от особо проницательных стражей, слышащих ноты его неискренности. А иногда бывали безразличные взоры — однако такие он больше всего не любил.

***

Когда вождь клана, настоящего названия которого уже никто и не вспомнит, отрёкся от чрезмерно властного бога, его людям пришлось покинуть владения Декарабиана. Один из самых многочисленных и значимых в городе кланов оказался изгоем, идущим за фантомной целью обрести желанную волю. Снег за стенами прежней темницы показался странникам новой — ледяной. Многие люди из некогда дружного семейства сейчас искренне презирали необдуманный выбор своего вождя. Однако он всё так же упрямо шёл против метели. И знал ведь, что едва ли кто посмеет отбиться от общей массы, когда за спиной уже закрытые для них ворота города. — Мы все! — воскликнул он, прикрывая рукой глаза от снега и льда. Единственное, что он мог прямо сейчас защитить, — Создадим новый город, свободный от тирании кого бы то ни было. Дочь вождя, шагающая позади, слышала его, видела его угрюмый взор, когда тот повернулся к своему народу с оглашением их новой цели. «Недостижимой цели» — добавили большинство. «Мечты» — прошептала Гуннхильдр, позволив раствориться словам в ледяной метели. Девушка мыслила трезво — за всю её недолгую жизнь никакое вино, каким бы дорогим и привлекающим оно ни было, ещё не смогло соблазнить её. Она понимала, что даже временный лагерь, разбитый у берега застывшей реки, не облегчит её переход. Пока костры и неустойчивые палатки сносило ветром и тушило осколками льда, они будут вечно скитаться по холодным пустошам до тех пор, пока не свалятся с ног. На заснеженном каменном выступе дочь вождя склонила колени. По памяти сложила жест мольбы и в голос произнесла несколько строк, на ходу сплетённых. Слабо напоминающих уважительную к высшим силам молитву — никаких подобных она не знала. Девушка всегда предпочитала действовать исключительно своими силами. Никогда ещё к тем помешанным на искуплении монашкам подходить не приходилось. Да и, по правде говоря, некому было отдать почтение и озвучить своё искреннее желание. И даже в этот раз, игнорируя весь холодный снег, попадающий на язык, она тихо шептала слова скорее для себя, чем для кого-то из богов, чьи сердца зачастую отнюдь не теплее. Буря усиливалась. И соклановцы уже не могли с удивлением разглядеть то, как дочь вождя отдалённо возносит кому-то надежду. Но даже в холодной метели не заметить, как рука коснулась стойкого, но противоречиво мягкого листочка какого-то растения, Гуннхильдр не смогла. Она повернулась, посильнее натягивая капюшон на голову от холодных осколков, и с интересом огладила его по-нежному освежающие листья. И молчаливо подчеркнула для себя две вещи: Это мята. И в этом месте есть жизнь.

***

      Барбатос был самым младшим среди всех своих братьев. Если можно так выразиться в отношении элементальных духов — созданий природы.

«В один момент я стал осознавать, что небо куда живописнее, чем кажется под куполом»,

Просто он был чуть слабее, чуть теплее, чуть мягче и совсем каплю приближённее к людям, чем все остальные Анемо духи и их владелец вместе взятые.

«Но люди внизу об этом и не подозревали».

И тогда же у Декарабиана стало на одного меньше преданных слуг, готовых служить в войне против других богов и поддержки защиты его изолированного ото всех королевства. «Невелика потеря» — подумал Ветерок и принял решение спуститься к земле, укрытой снегами, искренне надеясь, что Архонт даже не заметит пропажи столь слабого духа.

***

— Эй, вы разве не слышали этого малолетнего барда? — выкрикнул один из пьяниц-завсегдатаев, находящихся в популярнейшей таверне города поздней ночью, — Он сам не соображает, о чём песни плетёт! — Каждый раз, как слышу его, так и хочется набить ему рожу, чтобы знал, как живётся под правлением его «храброго и милосердного Анемо Архонта»! — вставил своё мнение второй, поднявшись со стула и едва не уронив бокал с вином. Это так же заметил необычный внешностью бармен, до этого внимательно слушавший беседы посетителей. «У парня своенравные методы». — Довольная ухмылка расцвела на бесчувственном ранее лице. Винодел прекрасно понимал, что бард нисколько не страшится ненависти окружающих. Наоборот, чем её больше, тем выше шансы победить в грядущем событии. «Вот-вот всё свершится». — Эх, жаль парня, голосом-то он удался, вот только терзает свой талант не в том деле… — третий посетитель печально посмотрел в свой пустой бокал. Двое других не поддержали его, но всё же слегка смягчили свои высказывания, в скором времени перейдя к другой теме обсуждения. «А вот это уже клевета на нашего мальчика. Его талант мы собираемся использовать во всей его красе». — Запоздало вздохнул аловолосый, подмечая, как же хорошо алкоголь развязывает языки людям. Однако, в тот вечер гости выпили всего не более одного стакана.

***

Не так уж много прошло дней, пока наконец не наступил тот момент, когда мальчику больше нечего было петь на площадях — госпожа Амос изъявила своё желание участвовать в восстании. Чуть позже, мастер Рагнвиндр, владевший самым крупным винным делом в городе, — а, вероятно, и во всём тогдашнем Тейвате — подтвердил слухи об активном в последнее время обсуждении власти в тавернах. Но всё же… в их шансы верилось с трудом. Бард знал, что нельзя ни капли сомневаться в собственных силах, всё ради победы. Только тревога в сердце никак не подчинялась здравому рассудку. Парень взял в руки лиру, проведя пальцами по струнам. По порывам ветра полилась тихая, в местах рваная, музыка. Бард не помнил с точностью, но сейчас был готов признать, что это была его первая озвученная мелодия, в которой принимала участие сама душа. «Лети, лети далеко, словно вольная птица», — проносясь под крышами домов, в тёмных щелях зданий, она необратимо смешивалась с рёвом бури. В ней были заключены ясные мотивы воли, неба, из-за которых мелодия закончилась так же быстро, как и началась. «Посмотри мир вместо меня…» — напоследок адресовал он куда-то в небо, надеясь, что свободный ветер — если он и вправду есть в этом месте — подхватит его слова и прислушается к ним. Рука соскочила со струны, выдав неприятный резкий звук. Пальцы не хотели слушаться музыканта, который понятия не имел, о чём играл. Не видел небес и птиц, о которых совершал наивные попытки вслепую сочинить свою первую настоящую песню. Вернее, первую песню, которую он озвучит и сыграет ещё не один раз, пускай даже и такому безмолвному слушателю, как небосвод. Бард отчаянно вздохнул, устремляя свой взгляд ввысь. Он проигнорировал слабые, но до странного тёплые дуновения откуда-то сбоку. Принял тихий смешок за свист ветра, пусть он и умел только безжалостно реветь. Однако удар собственной же косичкой по лицу пропустить не смог. Мальчик резко распахнул глаза, цепляясь за лиру. Но тут же её отпустил из рук и замер, когда заметил расплывчатый образ до того крохотного и необычного существа, что вставал вопрос: «Как его ещё не сдуло?» — Откуда ты? — однако было его первыми словами, обращёнными к загадочному созданию. Скорее вопросом, ведь здесь не бывает таких спокойных ветров. Обычно буйные порывы бьются о стены зданий, крупной пылью разнося самые неустойчивые их обломки. И тем более, не бывает ветров с относительно чёткой, видимой невооруженному глазу, формой. Как прирождённый бард, мальчик знал о мистических элементалях только из рассказов и городских легенд. Он всегда с интересом вылавливал среди всего прочего шума информацию про Повелителя Бурь и его помощников. Но ещё ни разу не находил сказов о том, как они сами спускались к людям. В голову медленно, но крайне верно крались подозрения. Тепло элементаля постепенно стало навязчивее, оставляя неприятный осадок жгучих мыслей где-то глубоко под кожей. Но всё же шанс повидаться с ветром лицом к лицу выпадает не часто, и… чертовски интересно. Дух слегка приблизился, и юноша легко, будто страшась собственных движений, которые вот-вот спугнут малыша, едва коснулся его. Ветерок сделал пару кругов в воздухе, прежде чем приземлиться на протянутую руку. Тот тихо ахнул, и лишь удивлённо раскрытые глаза выдавали то, насколько же неожиданным было для него поступок элементаля. Казалось, что бури вдруг перестали беспощадно вгрызаться в жилые сооружения, оставив только этот крошечный тёплый поток Анемо, играющий в тёмных волосах и согревающий мозолистые от струн лиры пальцы. Брюнет нащупал второй рукой на земле свой инструмент, и его не озвученные домыслы подтвердились, когда тот сам потянулся к нему в руки, излучая лёгкое тепло: — Ох, так ты пришёл из-за моей игры, да? — Анемо дух приблизился ещё, доверчиво подставляя своё маленькое тельце незнакомцу. «Либо он слишком наивен, либо знает, что я не могу навредить ему». — Размышлял музыкант, смотря прямо в маленькие глаза напротив. Они, как и весь силуэт существа, были едва различимыми по причине того, что элементаль будто расплывался по воздуху, сливаясь со своей стихией. Внезапно сбоку раздался грохот и чьё-то недовольное ворчание. Бард резко вздрогнул, поднялся и, прижав лиру к груди, обратился к Ветерку. — Хорошо, я как-нибудь сыграю тебе в следующий раз. — И, вдохнув поглубже, пошёл против ветра, быстро скрывшись в собирающейся толпе других людей. Обернувшись на шум, Барбатос заметил лишь чёрную кошку, до удивления вальяжно прогуливающуюся закоулками города. Буквально через каждые три шага, она отвлекалась на то, чтобы прилизать свою распушившуюся от ветра шёрстку.

***

Буря лишь сильнее завывает, когда люди ступают на застывшую поверхность воды. И вскоре стынувший многие годы лёд покрывается ещё одним слоем нетающего снега. Гуннхильдр и мысли не допускает о том, что стоит вернуться назад. Она шла позади, чтобы в случае чего поддержать тех, кто вдруг обессилит. От воздуха немеют лёгкие, но соклановцы угрюмо выдыхают его, прижимаясь ближе друг к другу. Многие уже давно приняли то, что нужно просто идти по ледяной пустоши, пока не кончатся силы. Однако ещё никто из клана не смог полностью смириться со судьбой погребения в снегах. За то он и звался некогда Великим. Вождь ведёт их по архонтами забытой земле, веря, что сможет вывести туда, где для процветания боги уже не понадобятся. — Дальше нужно будет подниматься по склону. — Щурится отец Гуннхильдр, громогласно предупреждая бредущих позади. Как только слова доносятся до ушей, люди начинают сильнее вжиматься в наспех взятые из столицы меха. Одна девочка ускоряет шаг, стараясь не отставать от остальных. Её ноги дрожат, и она едва не бьётся лбом об молот в посиневших руках рядом идущего кузнеца. Проходит пара секунд в воющей метели, прежде чем юная приемница клана подбегает к упавшему ребёнку. Вид хрупкого изнеможённого тельца больно щекочет ей душу. Она бережно тянет к ней руки, но оказывается прервана детским криком. Гуннхильдр мысленно молится, чтобы всё это закончилось как можно быстрее. — В-волки! Т-там снежные волки! — ребёнок смотрит куда-то в сторону, судорожно пытается подняться на ноги, хватается за рукава дочери вождя, но маленькая ножка отказывается держать её. — Волки? — переспрашивает девушка и видит голубые звериные силуэты, ловко перепрыгивающие с места на место. Весь клан останавливается, жмётся друг к другу ещё ближе, пока некоторые наоборот смело выбегают из массы и обнажают кто что с собой нёс. Девочка продолжает кричать, пока не замечает, как спины соклановцев спешно закрывают её от опасности. — Только посмейте приблизиться и познакомитесь с моим боевым товарищем! — твёрдо выкрикивает кузнец, воинственно размахивая своим молотом. Волки перебегают, сменяя один другого, приглядываются, к некоторым, к кому удаётся, принюхиваются. Даже самые зоркие и внимательные бойцы и заметить не успевают, как весь клан оказывается в тугом кольце зверей. Гуннхильдр решает передать опеку над девочкой тем, кто остаётся в середине круга, а сама вытаскивает холодный металл из ножен. Чем храбрее воин, тем дольше он играет с волком в гляделки. И каждый раз с разным: пока он не сменится другой голубой тускло светящейся тварью, или пока метель не укроет его силуэт от глаз людских. Что-то в глубине души девушку настораживает посильнее вида живых волков. Она выбегает за стену, выстроенную из тел самых дееспособных товарищей и старается приглядеться в ответ зверям, прислушаться к их рычанию… которого нет. Ни один из этих снежных волков не смотрел с угрозой и до сих пор не пытался напасть. Вот что её встревожило. «Неужели это лишь предупреждение, что дальше путь закрыт, или…?» — Никому не атаковать! — внезапно произносит вождь. Гуннхильдр мысленно благодарит его и повторяет за отцом. Крупные мужики, юноши и храбрые девушки замирают в недоумении — а вместе с ними по одному замирают и волки. Только снежная буря теперь может размывать образ зверей. Но и она почти притихла. Обитатели снегов не боялись подходить к людям, хотя на них и был нацелен каждый клинок защитников. — Это вестники Волчьего Лорда Андриуса. — тихо, но достаточно, чтобы остальные услышали, говорит девочка с вывихом ноги, опираясь на пожилую даму. — Я читала о них. — Люди переглядываются между собой. — Значит сейчас мы находимся на его территории. — Вслух раздумывает Гуннхильдр и мельком смотрит на отца. Он неоднозначно кивает ей, но молчит. Переведя внимание на относительно безвредных волков, окружающих их по всех углах, девушка обрела некую надежду, а вместе с ней зародилось и стремление. Никто не понимал, почему именно появились подчинённые Борея, и почему они единой плотной стеной скопились вокруг беженцев, если же не хотят устранять. Вздохнув холодного воздуха поглубже, она бесстрашно шагнула навстречу самому ближайшему к ней зверю и, положив руку на сердце в знак честности в последующих словах, произнесла от имени всего клана: — Мы — беженцы из столицы Мондштадта, где правит жестокий тиран по имени Декарабиан, — когда зверь услышал это имя, то сразу же нахмурился. Некоторые даже глухо зарычали. Гуннхильдр предпочла бы больше никогда не слышать этот мерзкий звук.  — Наш народ до сих пор находится в его тирании. — Однако ей сейчас тоже захотелось зарычать, зная, что при таком несчастливом раскладе стоящие позади не примут её ещё за одного зверя. Некоторые из них потянули морды ближе к говорившей, будто внимая каждому её слову. Только это внушало некую уверенность лишь отчасти, учитывая тот безразличный холод в их глазах. Гуннхильдр очень хотелось нервно сглотнуть, но морозный ветер напрочь сдувал все тревоги, заставляя заботиться только о самом главном — её клане. Вождь догадывался, что следующим хотела сказать его дочь, и крайне волновался, как же отреагируют на это вестники. — Наша цель — создать по-настоящему свободный и защищённый город, дети которого не будут знать войны и постоянного голода. — На удивление, волки только пригнули морды в знак понимания. Люди из круга начали замечать ещё меньшие силуэты, всюду следующие за, по виду, старшими зверями. «Они тоже хотят защитить своих детёнышей». — Подумал кузнец, двинувшись ближе к нетвёрдо стоящему юноше — его подмастерью. — От имени всех людей, находящихся здесь, просим вас дать нам возможность идти дальше во имя нашей цели. — Напоследок попросила девушка, пристально глядя в белоснежные глаза волка напротив. Через секунду она почувствовала на лбу отпечаток чьего-то ледяного носа, а после весь клан услышал прощальный вой. Девушка не сказала «во имя нашей мечты». Она не думала, что у волков вообще есть такое понятие, когда даже не каждый человек сможет определить его. Звери разбежались, оставив людей наедине с метелью. Внимание Гуннхильдр снова переключилось на пронзительный холод и её рука не смогла больше держать меч. Она чётко чувствовала, как лёгкая тёплая струйка ветерка старалась окутать её с головы до ног, но приняла это за сбои в ощущениях тела из-за сильного обморожения. — Ты всегда умела говорить, Гуннхильдр, — отец заботливо положил руку ей на плечо. — Теперь мы можем идти дальше. Этот склон защитит нас от бури. «Так ли это?» Она сомневалась, и было достаточно поводов для этого. Ведь стоило только обернуться и взглянуть на свой народ, как её тело снова прошибло лютым морозом. Люди тряслись ещё сильнее, чем до встречи с подчинёнными Волчьего Лорда, а сам вождь держался лишь на собственном упрямстве. Они и вправду могут погибнуть здесь, если ничего не изменится. Вся многолетняя история клана, талантливые жизнерадостные дети, мудрые старейшины, умелые мастера и их ученики — все пойдут под снега и даже не станут объектами для изучение будущим поколениям. Им нужно дойти до ближайшего же горного убежища и развести костры с палатками, но всё движение сошло на нет. Обессиленные мужчины кутают в меха своих жён и детей, но едва ли могут шевелить онемевшими конечностями. Она снова невольно молится — и вместе с ней былой пастор церкви, посмевшей отречься от единого покровителя — Архонта Бурь. Кристальными бабочками взмывают в небо искрение желания народа, стоящего на краю. Вдруг тепло становится навязчивее, и девушка начинает чувствовать собственные пальцы. Распространяется дальше — травмированная девочка перестаёт дрожать, а вслед за ней и мастера с молотами, и вождь с немощными стариками. Дух Ветра отзывается на их молитвы, укрывая полотном защиты от снежной бури, несущим перемены к лучшему. — Барбатос… — неожиданно для самой Гуннхильдр срывается с губ имя, настойчиво звучащее в голове. Элементаль слушает внимательно, как произносится каждая его буква. Ветер дал всё людям, которым это было необходимо. Он со всей наивной искренностью тратил свои внезапно прибавившиеся силы во благо тех, чьи желания были настолько сильны и чисты, что даже он смог их почувствовать.

***

В тот раз черноволосый мальчик сидел у дерева, посреди клумбы с контрастно белоснежными цветами. Инструмент музыканта, казалось, был неотъемлемой его частью. А прекрасная мелодия из его струн — загадочной силой, манящей даже ветер подыгрывать листьям почти голого дерева. Только здешние ветры музыки не желают понимать, нагло срывая лиру с рук. Бард с неохотой опустил инструмент. — На открытом просторе так просто не поиграешь… — вздохнул он, прижимаясь ближе к удивительно крепкому стволу. Взгляд медленно переместился на цветущие сесилии. Цветы, для которых слова «сметающая всё на своём пути буря» были не более, чем пустым звуком. В таких условиях они лишь ярче цвели, отдавая всю свою красоту совсем небрежному ветру. — Интересно, что же такого нашла в них госпожа Амос? Вывели из размышлений его частые стуки о камень со стороны положенной на землю лиры. Мальчик повернулся, с негодованием смотря на того, кто или что попыталось утащить инструмент. Здесь не так просто его достать, вообще-то! Но увиденная сцена даже заставила легко усмехнуться парня, демонстрируя собой крохотный, всё так же расплывчатый, силуэт, который, судя по его настойчивым действиям, решил играть для себя сам. — Эй-эй, поаккуратнее с ней! — бард медленно поднялся, заметив, что элемент способен вполне активно реагировать на громкие звуки. Он почти сразу отпустил инструмент из своих немощных потоков «Какой интересный, даже пугаться может». — Если же хотел послушать мою музыку, мог бы и прямо попросить, — мальчик поднял лиру, — Знаешь ли, я не тот, кто будет размениваться на пару монет меди. Он даже не был уверен, что ветерок понимает его. Пусть его и привела музыка искреннего сердца, — а в этом он тоже не был уверен — малыш остаётся одним из тех, кто под командованием единого командира сгибал спины смертных. Тирана, который отпустил на верную смерть целый клан, лишь из-за несхожих взглядов на процветающее будущее города и сказов его народа об угнетающем настоящем. Но при всём этом, начал наигрывать незамысловатую мелодию. «Пусть Архонт видит то, что хочет видеть. Но люди всегда будут смотреть дальше. Не зависимо, на башне они или под ней». — говорила Амос, передавая ему в руки важный свёрток, который рассказывал, как можно взобраться на самую высь. Анемо дух приблизился, явно узнавая приятные знакомые нотки. Бард снова почувствовал это щекочущее чувство озорного ветерка, путающегося в волосах, но никогда прежде не мог ощутить то же от здешних ветров. «Во всяком случае, сейчас всё решается без моего поэтического слова. Да и лишняя репетиция никак не помешает». — Присел снова под дерево, решив, что поиграть для новой публики никогда не пойдёт во зло. Авось, даже пользы в этом прибудет. Где-то в середине города — далеко от Башни Ветров, но не близко к стенам из живого урагана — можно было относительно спокойно жить и даже выращивать пшеницу с закатниками и яблоками. Но, что касалось непосредственно барда, играть на лире было крайне неудобно — всегда приходилось искать ещё более укромное место, чтобы ветры не мешали. А вот шум их никогда не срывал планы бродячих музыкантов, ведь люди, живущие в городе, уже давно привыкли к нему. Мальчик заметил активное движение со стороны элементаля и внимательно проследил за тем, как он… Садится на его плечо, обволакиваемый негромкой музыкой. Мальчик не стал сгонять его и лишь перенаправил взгляд в небо, через стойкие ветви дерева. Он всегда надеялся увидеть там птиц. Но никогда ещё не смог глянуть дальше, чем за вечные бури, покрывающие небеса. «Мондштадт… Лунный город — смешно, — думает бард, — отсюда не видно Луны». — Барбатос… Музыка почти мгновенно прекращается, стоило этому слову донестись до ушей человека. Он удивлённо уставился на Ветерок, полагая, что пришло оно именно от него. — Хм, ты что-то сказал? — музыкант почувствовал на себе пристальный взор Анемо духа, но никак не мог назвать его удушающим или некомфортным, какие бы параллели с Архонтом не проводил. — Барбатос — моё имя. — Заявил во второй раз Ветер, парящий над его плечом. Ещё один лист упал с дерева, уносясь бездушными потоками. Многие сомнения барда погнались за ним, нагло оставив своего хозяина с чистой головой. Мальчик как-то даже облегчённо вздохнул, наконец придя к одному очевидному ответу: это не просто редкий — буквально единственный здесь — представитель своего вида попался человеку на глаза, это и впрямь сам Ветерок захотел тогда ему показаться. «У несвободного ветра быть имени не может, бард». — Сказала ему Амос перед своим уходом. Их может быть в этих стенах сотни, тысячи, и лишь один ослушается Архонта и спустится к смертному. Он уверен, ни в одной балладе ещё не слышалось подобного мотива. Сказанные им слова, доверенное имя — словно благословение самого ветра. Никак не Бога Бури, ведь его бы дар был выкинут в пучину его собственного же вихря. Небольшая улыбка расцветает на юношеском лице, пока пальцы откладывают лиру в сторону. Он даже позволяет себе краткий смешок. — Хех, а я и не думал, что ты способен вести разговоры не только у себя в головке. — Элементаль на секунду замешкался, не сразу поняв, о чём говорит бард. Довольно наглая ложь только что прозвучала, учитывая, что он едва ли ставил ставки, что этот мелкий вообще может вести разговоры. — Не теряйся ты так, — смотрит уверенно, улыбка постепенно перетекает в несколько нахальную, — можешь звать меня Венти. Считай, что отныне мы делим одну цель. С высокого дерева срывается второй лист, окончательно унося на себе всё, что элементаль ранее понимал о мальчике. А сам Венти чувствует лёгкую тёплую струйку ветерка, которая, несмотря на свою малую силу, упрямо несёт семена надежды и перемены к лучшему. Но его эти семена облетают десятой тропой. Нет в нём надежды — он просто был рождён для того, чтобы быть свободным. — Что же, приятно было познакомиться, Барбатос, — снова кратко смеётся и поднимается с земли, когда лира уже оказывается в руках барда, — Но на этой ноте нам пора прощаться. Он быстро уходит, практически успевая скрыться от элемента. Но внезапно ощущает рядом с собой по-дружески нежное тепло, от чего не останавливается ни на секунду. С ним идёт дружественный ветер, вот о чём стоит написать следующую песню. «Человек, играющий на зло тирану, и Элемент ветра, пришедший на песнь вольных, истинно небесных мотивов». На поле белоснежных цветов завывает буря, которой они отдают весь свой цвет, несказанно радуясь, а она им — свои бесконтрольные порывы. Но вдруг одна из сесилий, услышавшая слишком много, вянет.

***

Бард ловко заворачивал за углы бледных зданий, будто знал всю дорогу и каждый камушек на ней наизусть. Ветер летел за его спиной — иногда мальчик по-настоящему переживал, что его мог кто-то увидеть и заподозрить неладное — но, благо, умел прятать своё материальное тельце подальше от любопытных глаз. В том, что малыш был там, он уверен точно, ведь ещё никогда прежде не чувствовал, как его инструмент пытаются вырвать не суровые ветры, а тёплые потоки, переливающиеся возле груди, где бард держал лиру. Резко, Венти чуть ли не перебежал через улицу, где начинали собираться хмурые лица людей. До того они были безрадостны, что неким холодом обожгло лёгкую сущность. Барбатос неохотно переместился ближе к плечу, приняв к сведению тот факт, что музыка больше не льётся из струн, как бы сильно он не пытался их дёргать. Они остановились у довольно неприметного места, тем не менее, недалеко от которого Ветерок слышал невнятные возгласы двуногих существ. Почувствовав, что мальчик никуда бежать больше не собирается, он любопытно осмотрелся. — Неужели тебе и вправду так понравилась моя игра, что отныне ты решил следовать за мной на лету? — Венти наконец, после долгой прогулки по улицам города, повернулся лицом к элементалю. Тот резко шевельнулся, — вздрогнул, так это понял парень — совсем забыв о том, что бард ещё помнит о его присутствии. Но вскоре приблизился почти вплотную к лицу мальчика. — Те люди, — элемент перевёл взгляд, чтобы увидеть глаза мальчика, — Почему они так смотрят? — Хе-хе… — он не сразу понял, как ему на это отвечать. Дух прозвучал несколько запутанно, и музыкант смог сходу ухватить ту часть в его словах, где было ясно слышно его недовольство подобным положением дел. «А ты куда наблюдательнее, чем казался». — мальчик несколько секунд просто молчал, прежде чем отвести взгляд и опереться о стену. — Знаешь, здесь не принято о таком говорить, — на его лице снова расцвела нахальная ухмылка, а рука потянулась к струнам лиры, настойчиво теребя их, — Но, так уж и быть, я поведаю тебе сию печальную ситуацию, которой было суждено сложится в городе при нынешнем правлении. Барбатос подлетел ближе, услышав ноты, и устроился около плеча. Но, как бы того не хотел Ветер, они звучали уже не так, как в прошлые разы, а вскоре и вовсе прекратили свою игру для него. Даже он, едва что знающий о человеческой сущности, смог понять, что самому барду они не были по душе. Без лишних озарений совести, он произнёс: — Эта музыка ужасна. — Эй, следи за словами! — чуть ли не подскочил Венти, услышав столь грубое высказывание от того, кто летел за ним лишь из-за его умения играть на лире. — Я вообще-то могу обидеться и- — Зачем тебе играть то, чего ты не хочешь? — Барбатос снова оказался перед его носом, заглядывая маленькими нечёткими глазёнками, казалось, в душу. О, бард понял, что имел в виду этот мелкий. Он его и вправду недооценил. Бард неоднозначно усмехнулся и несильно помахал, якобы говоря Ветру отлететь. Хотя иногда по правде казалось, что достаточно лишь одного в меру сильного выдоха, чтобы элементаль больше не гонялся хвостиком за парнем. — Пойдём со мной, и ты сможешь найти ответы на свои вопросы, Барбатос. — Сказал негромко, но уверено, и опять махнул рукой, на этот раз приглашая следовать за ним. Ветерок долго не мешкал и сразу же направился туда, откуда всё это время исходили, признаться, надоедливые шумы. «Ужасная игра, — подумал Венти, наблюдая, как элементаль сначала бездумно летит за ним, только после задумывается куда. — Кажешься наивным до ужаса, но у нас очень похожее мнение на счёт некоторых вещей, знал бы ты». Барбатос не чувствовал какой-либо опасности, находясь рядом с человеком. Но, вдруг разобрав один из особо громких выкриков, проклинающий сильный ветер в стране, быстро принял решение снова спрятаться от людских глаз в сопутствующих ему потоках. Но не раствориться, не поддаться воющим голосам своих братьев, приглашающих его в их непредсказуемый танец — ни в коем случае. Им точно туда нужно? — примерно так думает элементаль, когда сквозь призму неосязаемости замечает, как мальчишка-бард уверенно направляется именно в то не самое приятное с первого взгляда место. Однако, чем ближе они шли, тем тише и реже становились исходящие звуки. — Пусть твои сомнения не тревожат тебя, — проговорил певучим голосом Венти, заметив, как малыш укрылся в ткани его плаща, — Сейчас мне нечего поставить в доказательство, кроме своих слов, но люди там такие же, как и в любом другом месте. Ветер невольно вспоминает о целом клане, которому сулила судьба быть погребёнными в снегах далеко за пределами родной столицы. Где-то в середине его ветренного тельца начинает слабо покалывать, но почему-то так до странного тепло.

***

Прозвенел колокольчик, повешенный над входной дверью. В далёком углу здания сидели двое высоких мужчины, наслаждаясь красноватой жидкостью в их бокалах. Элементаль снова заметил, как один из них нервно оглянулся в сторону новоприбывшего, пока мальчик, словно не заметив его, направился прямиком к бармену с удивительно выделяющимися красными глазами. Тот сразу перевёл взгляд на барда в плаще и поставил сосуд на стол. Венти вмиг оказывается у барной стойки, придерживая лиру у груди. Элементаль мельком выглянул и попытался осмотреться в новом месте. Невольно заметил, насколько же тускло оно освещено, однако сидящих в тёмных углах зала это вряд ли беспокоило. До какого-то момента, Барбатос даже думал, что людей пугает темнота. Странная мысль пролетела в голове элементаля. Это ведь он — тот, кто сейчас прячется. — Я познакомлю тебя с одним моим знакомым. — Тихо прошептал бард маленькому ветерку, прежде чем так же неоднозначно кивнуть мужчине, протирающем винный бокал. Бармен странно посмотрел на него, несколько подозрительно прищурившись, но, по всей видимости, решил отложить дальнейшие расспросы. — Даже не надейся, что я смилуюсь и налью тебе бокал спиртного. — Произнёс в ответ бармен, а мальчишка удручённо фыркнул, переведя своё внимание на посетителей. В глазах одного из них сверкнула насмешка, а второй, одетый в тёмные доспехи, — что слегка напрягало Анемо духа — заинтересовано и в то же время с долей негодования покосился на пришедшего парня. — Я пришёл не за этим, мастер Рагнвиндр, — ничуть не расстроившись, отрезал Венти, в очередной раз взяв в руки лиру, — Прежде чем я спрошу, как всё прошло, я должен вам в кое-чём признаться. Мужчина удивлённо поднял бровь, но так и не спросил, что имел в виду бард, полагая, что наконец настал момент, когда он сам всё расскажет. Хотя, зная этого мальчишку, он мог тянуть ещё бесчисленное количество часов, требовала бы того ситуация. Вдруг он стал снова наигрывать приятную слуху мелодию, не обращая внимания на жгучее чувство в пальцах от частой игры. Люди в зале почувствовали лёгкий тёплый ветерок, отливающий нежным бирюзовым в своих ненавязчивых потоках. А после каждый из них мог увидеть самый что ни на есть его источник — крохотного элементаля, имеющего собственную видимую форму. Венти открыл прежде закрытые глаза и с некоторым удивлением подметил про себя, что форма его стала значительно чётче, чем при их первой встрече. Рагнвиндр оступился в немом изумлении, пока дружелюбный элемент копался в его волосах. — Ты посмел привести сюда ветер?! — внезапно вскрикнул гость в тёмных доспехах, немедленно поднявшись из-за стола, который уже сразу не понравился Барбатосу. Однако на следующий миг мужчина осёкся и замер, плотно сжав челюсти. «Впрочем, удивительным было бы то, что никто бы не возразил на это». — Подумал бард, мягко улыбаясь бармену. Парень не боялся, что их могут заподозрить в неладном для правления в стране, ведь понимал, что гости за отдалёнными столами — да и все те, кто соберётся сегодня в стенах этой таверны — скрестят клинки и выпустят стрелы во благо их общей цели. — Ветреный дух, — наконец подал голос Рагнвиндр, проигнорировав резкое замечание со стороны рыцаря. Второй посетитель лишь задумчиво молчал, ожидая, как развернутся дальнейшие события, — Никогда таких не видел. Где ты его только нашёл? Бард легко прищурился, наблюдая за тем, с какой осторожностью всматривался черноволосый рыцарь, и каким интересом поглядывал винодел, как ненавязчивые потоки заполняли комнату, будто стараясь изо всех сил разбудить спящего брата — воздух. Или это уже бард додумал своими силами. — Он сам нашёл меня. — Несколько загадочно произнёс мальчик, наконец отпуская из усталых пальцев инструмент. Рагнвиндр на это только хмыкнул, слегка нахмурившись. Мужчина изначально заметил то, что элементаль предпочитал находиться поближе к барду. Особенно сейчас силуэт буквально только и делал, что плавно кружился вокруг Венти. — Как интересно… — пробормотал винодел, подходя ближе к юноше. — Ты уверен в нём? — тихо прошептал он, надеясь, что элементаль — какие бы цели с собой не носил — станет отличным союзником в грядущем событии. Событии, которое разжигало даже самые ледяные и измученные сердца людей, приглашая их бороться за новую жизнь города — и целой нации. Мастер таким и звался из-за того, что сразу видел во всём новую возможность. — У меня не осталось сомнений на его счёт. А вы сами во всём убедитесь. — Довольно уверенно произнёс Венти, переводя взгляд на мечущегося Ветерка. Только-только он пугливо — как показалось мальчику — прятался от сторонних глаз, как сейчас уже озорно подлетал к двух гостям в углу здания. «Быстро осваивается или изначально никого не боялся?» — казалось барду, что на этот вопрос ещё долго не появится внятного ответа. В основном Ветер пытался вывести на незамысловатую для него игру, — остальные вообще не были уверены, что он хочет сделать — как ни странно, самого молчаливого участника сегодняшнего вечера. Одет он был довольно легко для погоды, блондинистые с признаками скорой седины волосы слегка покачнулись, когда тот поднял голову, с относительным дружелюбием приветствуя Барбатоса. Второй человек, неудовлетворённый отсутствием какого-либо ответа, лишь с долей брезгливости взглянул на элементаля. От бармена не укрылось это, и тот уже готовился к новым замечанием от мистера, носящего знаменитую фамилию Лоуренс. Рагнвиндр никогда не осуждал его за, бывало, излишнюю предосторожность. Даже наоборот, уважал, ведь тот был рациональным человеком, знающим свои права и трезво оценивающим ситуацию в городе. И даже несмотря на то, какую роль занимал их клан в его устройстве. Ведь они с самого рождения учатся обращению с оружием и незаконопослушными гражданами. Они всегда были верными хладнокровными слугами бога, не так давно участвовавшие в изгнании другого крупного клана по его приказу. Это лестники, что заняли себе наилучшую позицию. Но сейчас лишь одна вещь откровенно настораживала рыцаря, отбившегося от своих стандартных обязанностей служения единому Господину. — Дорогой Рагнвиндр, вы привлекли к участию ребёнка? — Лоуренс нахмурился, с недовольством смотря на то, как элементаль в который раз с любопытством облетает комнату. И его сумел привести всего-то молодой паренёк, вовлечённый в особо важное событие. Его неосторожность определённо является большим риском. — Хм? — винодел пытливо изогнул бровь, будто услышав вопрос, ответ на который едва ли не очевиден. Бард лишь разочарованно вздохнул. — Разве это может считаться чем-то неправильным, когда мы все прекрасно осознаём, что без поддержки всего народа… Рагнвиндр осёкся, когда вспомнил о присутствии ещё одного гостя. Представители кланов сходу уловили причину его запинки, стоило тому с сомнением посмотреть на элементаля, держащегося снова у плеча барда. «Победа будет не за нами», — мысленно продолжил предложение бармена старейшина одного из кланов, — «А среди людей и так обязательно затискаются малые дети». Венти не будет собой если не признается, хотя бы себе, что внимание Ветерка льстит ему похлеще немногочисленной похвалы от слушателей его песен. Понимая, что разговор вряд ли будет интересен для него, он оборачивается к Барбатосу и снова подзывает его лететь за ним. Потому что во все эти обсуждения его даже как-то стыдно сходу бросать. — Позвольте мне вмешаться, мистер Лоуренс имеет в виду то, что вы допустили этого юношу к участию в главных рядах. — Подмечает на последних словах светловолосый человек клана, названия которого стечением обстоятельств не сохранилось. Почему-то в его глазах, когда Ветер подлетал к мужчине, он видел странную пелену какого-то необъяснимого пока чувства. То же самое он мог заметить у любого мимо проходящего жителя этого города. Но у представителя клана она была куда мутнее. Переживание, тоска? Так они их называют? Разве таких людей, как он, не выгнали за стены города? Последняя фраза светловолосого мужчины доносится лишь неразборчивыми обрывками до двух уходящих. Одного юноши и одного сгустка элемента с внезапно пробудившимся сознанием. Мальчик заворачивает за барную стойку, проходя к двери со странной вывеской, которую элементаль не особо понимает. У Ветерка также назревает много вопросов к барду перед тем, как осмотреться в новой комнате, но тот быстро кладёт свою ранее бережно хранимую у груди лиру на стол и благополучно перебивает их ещё незаданные. — Слушай, я ведь обещал тебе поведать о кое-чём? — сказал бард, заставляя Барбатоса с вниманием осесть на том же столе около него. На удивление, он не заметил здесь ни единой пылинки, но вот в некоторых местах и на далёких полках воздух наполнен мелкими частичками. — К сожалению, на сегодня я уже не порадую тебя мелодией и, боюсь, помешаю своим пением нашим деловым друзьям. Венти слегка виновато улыбнулся, однако вины была лишь скупая капля. Признаться, он хотел, чтобы Ветерок послушал его со всей своей наблюдательностью и сознательностью, которыми тот отличился. Привлекать его внимание каждый раз с помощью музыки было бы крайне утомительно. И элементаль не разочаровал его, когда его маленькие глазки — бард сумел наконец полностью опознать их — уставились на человека с непритворным ожиданием. И Венти рассказал ему. Рассказал сначала некоторые детали скудной повседневности людей в стране. Даже упомянул о том, что таверна ему словно самый настоящий дом, хотя он сюда и приходит только для того, чтобы пообщаться с мастером Рагнвиндром и переночевать. И лишь закрыл глаза, понимая, что в мыслях Барбатоса при его словах о доме потеряться можно. По направлению ветра никогда не скажешь, есть ли ему куда и откуда лететь, чтобы называть то место домом. Сложив руки на коленях, мальчик улыбнулся. Всё так же нахально и уверенно, как при их встрече у белоснежных цветов. Он начал вести рассказ, не давящий, но аккуратно касающийся непосредственно жизни людей. Барбатос неожиданно замер, когда услышал про целый клан, изгнанный за его стремления улучшить положение, идущие вразрез с представлениями Архонта. Ветерок слушал про клан и одновременно с тем слышал его самого. Их отчаянные просьбы, отдающиеся утренним звоном в голове элементаля. Ему неожиданно захотелось найти несуществующее окно в кладовке, когда тот не услышал, но почувствовал зов ледяного ветра, призывающего забыть все те голоса раз и навсегда. И неожиданно захотелось его закрыть — бард даже заметил, как шустро хотел метнуться Ветерок, не выслушав его рассказ. В голове Венти вдруг возникла мысль о том, что в случае чего он даже не сможет поймать этого элементаля. И не только с точки зрения физики. Рыцарь из семьи Лоуренс, видящий истинную ситуацию и собравшийся вместе с мужчиной, которому удалось остаться в городе в то время, как всю его родню согнали на ледяные земли, тоже упоминались. Барбатос лишь прищурил маленькие глазки, когда вспомнил про странную пелену на душе последнего. Мальчик ненадолго закрыл глаза, будто бы специально остановив темп речи, выдохнув. За это время ему довелось услышать свист самого настоящего ветра, которому вдруг стало интересно всё и вся. И музыкант мог бы удачно погадать на то, что одной комнатой его приключение не ограничилось. — Но хочу заметить, мистер Лоуренс, знавал я таких, как этот мальчик… — обрывками доносилось из-за двери. — …несмотря на всё, они знают, что делают. Голос явно не был омрачен горькими воспоминаниями. Бард напряг слух и подметил, что его владельцем можно было назвать только того светловолосого рыцаря, на удивление, говорившего с некоторой смешинкой. Когда мальчик открыл глаза, он уже не был уверен послышалось ли ему всё это или нет. Потому что элементаль парил прямо перед ним, всё в том же положении, как и было до. Во всяком случае, — Вы, люди… удивительны. Вы боретесь со всем, что ограничивает вас. — подтолкнуло барда продолжать, но уже с лёгкой улыбкой, играющей где-то на уголках губ. — Для друг друга мы все удивительные. Но я рад, что ты понимаешь это. «Хех, для тебя это и вправду так неожиданно, раз по тебе чётко видно, что отрёкся от своего правителя самостоятельно?» Дух Анемо же не пожелал замечать, когда его материальное тельце перекочевало с чистого тёмного стола на плечо к Венти. Он и вправду мог уйти снова с первым проявившимся желанием, но речи барда не провоцировали его появления. Элементаль не может объяснить, в какой именно момент что-то даже слишком материальное внутри неприятно сжалось. Но полагает, что это было близко к тому, когда ухмылка барда спадала, стоило ему только перейти на очевидно тревожные темы. Большинство незнакомых с мальчиком людей наверняка бы посчитали, что это было сделано лишь для большей драматичности рассказа, однако Ветер не знал про трюки уличных бардов. Не долго это продолжалось, юноша неожиданно остановился. — Хм, Барбатос, тебя что-то тревожит? Может, мой рассказ сильно затянулся? — спросил мальчик, косо поглядывая на духа, низко парящего над его плечом. У Ветра возникла дилемма между его первоначальной волей, вечно просящей полёта, и чувством, что её нет и никогда не было. — Нет… с ним всё в порядке, но мне не даёт покоя… — отвечает ему Ветерок, поднимаясь в воздух и на миг задумываясь, — пыль. — Пыль? — переспрашивает Венти, наблюдая, как элементаль неторопливо направляется к верхним полкам, куда человеку его роста не достать. В комнате виснет очень неуютная пауза, когда мягкий силуэт полностью скрывается за тёмными досками. А в воздухе и вправду начинают витать мелкие частички, едва не заставляя барда чихать. Очевидно по его интонации и поведению, эту пыль элементаль заметил ещё давно, когда облетал всю комнату вдоль и поперёк. Бард поднимается и склоняет голову набок, стараясь приглядеться к тому, что же пытается найти Анемо дух и… И думает, однако, как бы он там ещё не потерялся… Почти не слышимые голоса из основного зала до сих пор доносятся, но Венти даже не замысливается о том, что это могло бы натолкнуть его на вполне рациональную мысль хотя бы попросить совсем нового гостя не лезть, куда его ветряной натуре захочется. Иногда его сомнения и опасения являются очень даже реальными. Но сейчас они предпочли улетучиться, стоило только Барбатосу вынести вместе с тёплым ветром довольно увесистый лист бумаги и поднести его к юношескому лицу. И со столь незнающим и невинным видом самому представить ему подробный план строения винокурни и её погребов где-то за жилым комплексом города. Не было бы чего-то в этом особенного, если он не был бы так удивительно похож на строение самой центральной Башни, что Венти не выдержал. Венти смеялся. Его и вправду восхищала та наглость Ветра, с которой тот мог бродить по комнате. А ведь этот мелкий, без сомнения, несмотря на свой читать-не-умею вид, определённо подозревает нечистое под всеми кодовыми названиями! Он, на удивление, смог с лёгкостью ответить на свой вопрос, который, думал, останется в голове, недвижимый никакими бурями. «Быстро ли он осваивается или просто изначально никого не боялся?» — задавался он, глядя на Ветра, недавно боязливого, а теперь до смеха смелого, игривого и любопытного. Элементаль мог испугаться, быстро освоится, мог даже знать всё о людях наперёд, ведь мальчик даже близко понятия не имеет, сколько тот уже парит по свету. Но бард по правде удивлялся тому, как скоро у него могут меняться направление и интересы. И сейчас он уже не выглядел таким наивным, каким казался ранее. Ведь тот делал всё, что хотел. Парень уже несколько раз думал о том, что Барбатос мог также улететь за стены города в любую минуту. Бард, жмурясь, смеётся, пока Ветерок облетает его кругами. Почему-то он уверен, что Барбатос ни в коем случае не считает его странным. Будь бы тот человеком, выросшим в том же городе, что и он, всё наверняка сложилось бы иначе, однако не для маленьких ветров, отбившихся от своего правителя, все эти предрассудки. «Знал бы ты, насколько мы с тобой похожи». — Уже во второй раз хочет сказать, но уже во второй раз не делает этого. Почему-то Барбатос уверен, что Венти — это лишь переодетый соловей с духом орла. Даже не смотря на то, что сам бард мимо текста проболтался, что никогда в своей жизни птиц не видел. Не видел птиц… Почему Барбатосу слышится горечь в его мелодичном голосе?

***

— Доверил имя? — переспросил красноглазый бармен. Он когда-то узнал, то ли от городских сплетен со старинными книгами, то ли от самого барда, что никакие ветры не могут иметь своего собственного имени… не говоря уже о том, чтобы кому-то назвать его. — Так, вы всё правильно понимаете. — Сдержал улыбку мальчик. Не так давно он рассказал Барбатосу о людях, которые его окружают, теперь же настала очередь услышать самим людям о Ветерке. Этот бард рассказывать умеет, а прятать и недоговаривать — даже лучше. Только человек перед ним не требует необходимости проявлять последние качества, призывая приберечь их для кого-нибудь, кто будет представлять угрозу. Венти сидел на очевидно высоком для него стуле у барной стойки, не наблюдая больше посетителей. За ней стоял красноволосый мужчина, чья смена в таверне уже давным-давно закончилась. Окон в здании и предусмотрено не было, однако они оба знали, что эту ночь желанных снов пропустили. Рагнвиндр имел ещё свои дела в качестве самого дееспособного представителя своего клана. А Венти вообще сомневался, что сможет уснуть после такого насыщенного дня. — Твоя музыка многого стоит, раз её смог оценить такой слушатель, Венти, — с долей нежности проговорил бармен, — К слову о нём… Ты знаешь, где он может сейчас быть? — И близко не представляю, — ответил тот настолько честно, что у мужчины даже настроение обвинить его в подобном халатном отношении не стало. Прошло относительно немного времени с тех пор, как бард общался с элементалём в отдельной комнате для персонала, после которых последний удалился в неизвестном направлении, — Я бы не стал вечно держать его рядом с собой. Владелец таверны лишь вздохнул, вполне понимая, о чём говорит парень. Он ни в коем случае не ставил под сомнение осознанность действий Венти. Мальчику пришлось слишком рано повзрослеть даже для этого места, где сердца людей слишком измучены для того, чтобы проявить тепло по отношению к нему. Слишком озабоченны медленно, но верно наступающим голодом в не слишком уж благоприятном климате страны. «Слишком подвержены страхам перед жестоким тираном», — он смутно вспомнил, как кто-то из изгнанного клана прокричал это людям, оставшимся в стенах живого урагана. Кажется, его крайне удивило то, что это говорила всего-то маленькая девочка. — Это не стоит вам ещё одного груза волнений, мастер Рагнвиндр, — малец покачнулся на высоком стуле, прежде чем ловко соскочить с него, — Почему-то да я уверен, что ему хватит всего одной ноты, дабы соизволить вернуться назад. — Полагаю, хдесь ты свою музыку ежу переоцениваешь. — Мужчина обошёл стойку, подтягивая недешёвую тёплую накидку. Бармен поспешил перебить барда ещё до того, как тот успеет что-либо сказать в за или против. Он наклонился, чтобы быть на одном уровне с Венти, и тихо, но хорошо и чётко слышно для пустого зала, прошептал: — Сейчас всё складывается как нельзя лучше, — придержал парня за плечо, заставляя внимательно слушать его слова, — У нас есть надёжная защита со стороны клана Лоуренс, помощь от оставшихся в стенах рыцарей, решительность госпожи Амос и, главное, недовольство большинства. День первого рассвета, который мы увидим, близко, и ты это понимаешь. Ох, ну конечно, бард это понимал прекрасно. Настолько хорошо, насколько помнил все те долгие часы юношеской жизни, которые именно ему, вольно или за обстоятельствами, доводилось тратить на выуживание информации из неопытных, но уже погрязших в навязанном другими идеализме стражников. А иногда, не без лестной песни, он мог и крепкого орешка свести с счётов. — Хе, с такой слаженной речью вам бы в поэты записаться, — с небольшой задеркой ответил бард, — Но я всё равно не пойму, зачем вы рассказываете это мне. Рагнвиндр отстранился, пройдя дальше к тёмной двери. Мальчик повернулся в его сторону, состроив недовольное лицо в ответ на проявленное недоверие. Хотя он прекрасно понимал все опасения мужчины. — Просто будь осторожнее. Бармен уходит, оставляя ключ около двери. Венти лишь вздохнул, решив не медлить и последовать примеру старшего, подхватив свой коричневый плащ. Лиру он, пожалуй, оставит в надёжном месте — просят уставшие пальцы. «Прошу вас, не волнуйтесь. Барбатос пока мало что знает, — бард даже не рассказал Ветру напрямую, что же за схему тот смог найти, и что же такого планируют три крупнейших клана. — Но когда-нибудь это изменится. И я знаю, что он всё поймёт». Венти тогда не сказал этого господину в лицо, потому что не почувствовал надобности. Хотя… не то чтобы он сам мог разобрать почему именно. Сейчас бард ощущает, что его голова забита под завязку. Иногда, ему кажется, будто воздух в стенах Лунного города иронично выжжен нещадным солнцем, которое бесстыдно обходит своими жаркими лучами кандалы на руках народа. И вдыхает ночной свежий воздух — даже слишком свежий. Но слишком холодный и резкий для того, чтобы быть достаточно свежим. Отныне парень знает, что, чтобы так называться, воздух должен как минимум бодрить, а не пытаться подогнуть под свою волю. На безжизненных улицах не проходит ни единой души, но где-то вдали мерцают фонари вооружённого патруля. Бард идёт вдоль стен, изредка выходя под затянутое бурями небо. И в такие моменты он смотрит только вверх — опять не видит ни Луны, ни звёзд. Кажется, он когда-то встречал древние книги, где герои в глубокой ночи могли увидеть — и даже услышать! — настоящую сову. Но бард хочет думать только про их лёгкие перья. По крайней мере, в старинных песнях в тех же рукописях — сейчас таких уже не поют — их всегда описывали таковыми, парящими по ветру без всякой преграды. По нежному, поддерживающему ветерку, что никогда не станет навязчиво вести за собой в место, откуда свободному духу захочется только бежать. На него не обращают вовсе никакого внимания, что должно быть довольно обидно для бродячего музыканта. Но он задумывается только о том, как же эффективно клан Лоуренс справляется со своей должностью, беря весь патруль на свои лояльные к мятежникам плечи. Пройдясь по пустынным улицам, Венти в очередной раз пожелал, чтобы они стали по-настоящему живыми полями с бескрайним простором, где люди не сбрасывают цепи заточения. А там, где они рождаются без них. И наконец дойдя до одного из заброшенных, повидавших бурю домов, где когда-то раньше жил хорошо знакомый ему кузнец, он быстро проскользнул в него через одну из дыр в стенах. Это здание раньше не было таким серым — помнит он. Тот самый кузнец был настоящим мастером своего дела и стал самым надёжным поставщиком вооружения для них. Он часто любил смотреть на широкую площадь с просторного балкона своего дома. Но принадлежал он тому клану, который грозились казнить, если тот не отправиться на ледяные пустоши самостоятельно. Венти задевает рукой хорошо сохранившиеся перила, которые когда-то ограждали от падения одного парнишу примерно его возраста. Он часто говорил о том, что в будущем станет ещё лучшим мастером, чем его наставник. А бард со вздохом вспоминал, как ему понравились те считанные разы, когда он мило беседовал с ним на беззаботные темы в месте, откуда открывается невероятный вид на порабощённый город. Он опирается на ограждение, пока его взгляд противоречиво свободно оглядывает стены из живого урагана, в которых заточены жители города. «Птицы… так ли легки ваши перья и кости, чтобы взмыть в небо и не видеть обожжённую жестокостью бури землю?»

***

— Птицы, ваши перья слишком легки, чтобы пройти через ветры. — говорил Барбатос каждой встреченной пернатой фигуре, остерегаясь их острых крыльев, которые готовы разрезать сам воздух, чтобы суметь подняться над землёй. Он просил их дать хоть какое-то напоминание о себе, что они хотели бы подарить людям из города. Но всякая пташка пролетала мимо. Иногда лишь, быстро клекоча, жаловались, мол, холодно, а они слышали, что под куполом намного теплее и жить даже можно, чего это людям рассудилось хотеть чего-то за его пределами. Ветер не чувствовал холода. И вспоминая отчётливые и уверенные слова полагал, что люди — тоже. Даже не смотря на то, что у ветра нет памяти, чтобы она не могла ограничивать природную волю полёта. Он думает над тем, что вечная его воля к полёту свободой называется права не имеет. Не имея памяти и цели, он не забывает, за чем направлялся высоко в небеса. — Создания из-под страшного купола хотят нас видеть? Пусть не пытаются, им не суждено летать, как нам с тобой. — Угукает снежная сова в ответ. Она уже едва машет белоснежными крыльями, которые на деле стают всё серее. Она единственная, кто соизволил снизить скорость, чтобы уделить время маленькому, но настойчивому Ветерку. — Люди не могут летать с рождения, но он… — Барбатос притих, вспоминая ту загадочную ауру, что исходила от одного конкретного барда. И на крошечный ум сразу приходили также и другие образы. — Их дух стремится к небу. Но старая сова лишь качает головой. — В таком случае им не нужно напоминание о нём. — И срывается с привычной высоты прямо вниз. Элементаль сразу же спешит за ней, но её приспособленные крылья не дают Ветру догнать её. Ему остаётся только искать следующую птицу — не думает он. Вместо этого Барбатос решил и дальше наблюдать, как жительница заснеженных небес плавно раскрывает свои прежде сложенные крылья, чтобы вольно проникнуть через тонкий, едва-едва заметный купол и проникнуть в область, отличающуюся от прочей ледяной пустоши только тем, что ветры в ней дуют мягче. И его стены таковыми назвать нельзя — не удерживают они ничто и никого. Барбатос отчётливо помнит, как поделился частицей своей внезапно проявившейся от громких людских стремлений силы, чтобы создать эту оболочку. Он продолжил следовать за ней. И он же видел, как в неё тычут пальцами дети клана. Он летел дальше уже с ощущением, будто его что-то очень… поддерживает нежное и отдающее приятным теплом где-то в слишком материальной части. Что может поддерживать ветер? И он нашёл ответ, когда заметил, как живут второй жизнью те, кто не так давно молился неведомо кому. Барбатосу кажется, что тепло исходит именно от них, тех, кто, вопреки тому, боялись мороза. Он не может определить, какой именно ветер доносит этот ответ и зачем это вообще делает. Элементаль слышал по-настоящему счастливые крики, и ему так внезапно захотелось сделать их ещё громче, чтобы тепло — его несёт не один из его братьев, а что-то совершенно иное, он понял — смогло греть их всех-всех. И расплавить кандалы тех, кто сейчас далеко-далеко. Он искренне захотел поддаться первому желанию, ведь не навязано оно ничем другим, как свободой. Его собственной свободой. И в тот же момент, Ветерок увидел бесподобного белоснежного орла, что опустился на руку юной девушки. Её лицо было до того уверенным и удивительно верящим, что Барбатос не сразу её узнал. Ветерок хотел подлететь к ней, мягко игриво растрепать неуложенные волосы будто бы в знак приветствия, но её голубые глаза устремились к нему первыми. Ему было крайне неприятно видеть в них постепенно поднимающийся осадок тревоги. Орел неожиданно взмахнул крыльями, и сизое перо с их кончиков легко опускалось к плодородной земле, пока его не поймал порыв ветра, несущего перемены к лучшему.

***

Ветер не думает о том, что есть такое понятие, как пространство. Ему совершенно всё равно, куда лететь, чтобы осознавать, что только что пересёк границы города. Барбатос различает ночные улочки, по которым его несильные потоки неустанно несли маленькое, лёгкое, но крайне крепкое орлиное перо. По пути ему довелось встречать много чего, ведь не так часто он просто гулял по людским поселениям. И каково же было его удивление, когда он услышал восхищённый вскрик тёмноволосой девочки, прежде сосредоточенно сидящей у закрытого, но не наглухо окна. Совершенно не робкий и едва ли сдержанный, потому что причиной его оказались еле видимые в рассеянном свете свечи около неё сизые щетинки того пёрышка, что проносилось по улицам в поисках своего будущего владельца. Тогда же Ветерок остановился. И в то же время до него донёсся ничем не усмирённый шум людских голосов посреди тёмной ночи. Не скроет, не захочет — ему нравилось. Безумно нравилась мятежная свобода, которая вдруг стала отпугивать буреносных слуг тирана. Он самолично перенаправил нескольких из тех, кто нёс лишь желание подчинять. Барбатос больше и не думал о том, что людей пугает темнота. Из чистого любопытства Ветерок решил мельком заглянуть к источнику звука. Очень знакомому источнику, ведь не так давно один мальчик уже рассказывал элементалю, что эти светлые деревянные стены со странной большой вывеской и простенькими стульчиками и столиками у входа, приходятся ему словно дом. Сейчас в этом месте определённо чувствуется веселье с красноватым напитком в руке. «Он должен быть там». — подумал Ветерок, сильнее вовлекая орлиное пёрышко в свои Анемо потоки, делая его практически незаметным рядом со своим силуэтом. В этот раз людей было явно больше, чем элементаль мог с лёгкостью сосчитать. Барбатос больше не прятал свою крохотную оболочку, но даже так на него не было обращено ни одного взгляда смеющихся посетителей. Даже за барной стойкой нет того самого уверенного высокого человека с алыми волосами. — Вы тоже пришли скоротать время в нашем чудном заведении? — произнёс другой бармен, повседневно протирая бокал небольшой тряпочкой, — У нас широкий ассортимент, выбирайте, что духу угодно. Духу? Этот человек смотрит прямо на него, предлагая заказать напиток, как это делают другие посетители? Элементаль снова бегло оглядывается по сторонам, не замечая никого, кому могло быть это адресовано. Мягкий свет таверны падал лишь на весёлых жителей, подчёркивая значительное расстояние от Ветра до них. Впрочем, сейчас освещение было куда ярче, чем при его первом посещении этого места. Да и людей куда больше… и здесь куда теплее от их заливного хохота. Но работник даже не моргнул, обращаясь очевидно к элементалю: — Алкоголь не по вкусу? Если хотите, я могу налить вам прохладной воды или сладкого виноградного сока. — Быстро промолвил он, провожая взглядом нового гостя, направляющегося к той самой двери, позади бармена. Он точно был самым трезвым среди всех остальных в стенах здания, и это позволило ему ловко перегородить ему путь, протягивая самый обычный стакан с водой. Нет… определённо нет. Барбатос не чувствовал, что сможет попросту пить, не говоря уже о том, чтобы ощутить этот их абстрактный вкус. А может всё же… нет! У него есть другое занятие! Тем не менее остановился, потому что, даже не учитывая его плохо осязаемую натуру, пёрышко пронести незаметно для этого странного человека точно не получится. Бармен не тот, кому оно было предназначено… «Венти должен быть где-то тут». — подумал Ветерок, отлетая в сторону и намереваясь обойти неожиданную преграду. Но к его миниатюрному тельцу снова приставляют заполненный до половины бокал чего-то красного. Ему здесь уже некомфортно — вот, что понимает элементаль о самом себе. — Подождите, вы не можете улететь, так и не попробовав наши напитки! Ни в каком другом заведении о таком качестве и речи быть не может! — светловолосый бармен широко улыбался, стараясь перехватить каждый новый выпад элементаля. В таверне было по правде громко и крайне людно, и Барбатос даже как-то захотел погадать, сколько же сейчас посетителей наблюдает за этой сценой. — Нет-нет-нет! Это комната исключительно для персонала, — а, впрочем, они слишком заняты текущим весельем, чтобы обратить на них внимание, — Стулья для гостей расположены прямо под вами. Предлагаем остановиться после долгого перелёта, ваша ветреность. Элементаль нахмурил маленькие глазки. Один человек в этой таверне над ним издевается, это точно. Немного отлетев и уже готовясь вновь скрыть свою видимую оболочку, дух по какой-то причине решил повременить с последним. Именно тогда, когда он заметил, что взгляд светловолосого бармена уже относительно давно перемещён на входную дверь, в которую зашёл новый гость. Однако долго медлить Ветерок не собирался, а потому воспользовался шансом, как только смог, даже не обратив выражающего недовольства взора на ещё одного посетителя. Дверь в подсобку тихонько приоткрылась, пропуская лёгкий сквозняк вместе с таким же лёгким пером. — Эхх, а такого клиента потерял… — Какого именно, не расскажешь? — раздалось со стороны входной двери, мигом перебивая шум голосов.

***

На убранный стол опустилась небольшая, лишь слегка расплывчатая фигура, а за ней и сизое орлиное пёрышко. Сейчас она была очевидно огорчена. И причиной тому служило то, что элементаль не смог найти здесь мальчика, которому по праву должен принадлежать птичий подарок. «Возможно, он просто куда-то ушёл, пока меня не было». — Предположил он. Только даже такой ветерок знает, что ночью люди не рады куда-либо ходить. По крайней мере, верил в это до недавнего времени. Взгляд его прошёлся по абсолютно чистому столу. Он видел, как в помещениях обычно работали девушки с длинными мётлами и мокрыми тряпками, прослеживая за тем, чтобы все эти полы и столы оставались такими. Ему сначала было довольно трудно понять, но сейчас до него внезапно дошло, что та самая пыль, не дающая ему покоя, когда они с Венти впервые здесь остановились, скопилась из-за труднодоступных для людей углов. И тот большой лист с многозначащими рисунками не оставили. Но совсем рядом, в укромном углу между стеной и ножкой тёмного стола расположился музыкальный инструмент. Барбатос сразу его узнал — он же постоянно был в руках Венти и издавал столь чудные звуки от касаний барда. «Люди и вправду уникальные существа. Если все остальные звери пользуются тем, что им было дано от рождения, то они просто берут, преобразуют и используют всё, что находят уже в течении жизни». — Ветерок, сам того не ведая, снова сравнивал игру мальчика на инструменте с пением птиц, с рождения суждённым на успех, и воем своих братьев и сестёр, в котором даже он не слышал уже ничего привлекательного. Он приблизился, медленно, не шибко вдаваясь в собственные действия, и его стихийные потоки беспорядочно коснулись струн, едва ли их подёргивая. Как интересно… Барбатос начал тихо наигрывать запомнившуюся музыку. Сначала получалась отборная какофония из-за путаницы в струнах. После Ветер немного даже привык, но к уровню тренированного годами барда дело очевидно не доходит. Он ведь даже не знает, какие именно ниточки дёргать, чтобы музыка была похожа на ту. В мыслях звучало лучше. И что ж, это оказалось действительно сложнее, чем выглядело у Венти. Слегка раздосадованно, он отпустил последнюю струну, дабы она лишь жалко пропищала что-то про пощаду и спасение от неумелого музыканта. Барбатос даже мог слышать это колебаниями в воздухе. И слышать ещё кое-что. Что-то совсем тихое, словно чьё-то затаившееся дыхание и едва ли слышимый глухой звук шагов. Тем не менее, это было внезапно, когда дверь распахнулась и впустила на вид явно взволнованного Рагнвиндра. — Прошу прощения, но если вы хотите сделать заказ, лучше перейти в зал для обслуживания посетителей. Эта комната строго для персонала. — Произнёс он холодным голосом, в котором чувствовалась явная угроза. И Барбатос мог бы поклясться, несмотря на всё своё существо: у него дыхание перехватило. Густые нахмуренные брови выдавали всю настороженность господина. На секунду даже показалось, что вокруг него образовалась по-настоящему пылающая аура, а позади в перчатках находилась рукоять громоздкого меча, готового исполнить свои цели в любой миг на любом столе. Но, пройдясь внимательным взглядом по комнате, тот только облегчённо вздохнул. — Это всего лишь ты, Ветер. — Слишком облегчённо, как подумал элементаль. «Он ожидал увидеть здесь, — Барбатос отлетел подальше от инструмента, навстречу юному господину, — врага?». — Хм? Это его лира? — Рангвиндр прошёл мимо летящего Ветра. Дух Анемо развернулся и сразу же столкнулся с неоднозначным выражением лица винодела. — Ты не видел нашего барда? Да, бард. Тот, кого он сам безуспешно искал. «Неужели даже он не знает, где Венти?» — а ведь Ветерок, не будь он так озадачен неожиданным появлением, спросил бы об этом первым. Под грозным пытливым взглядом человека Барбатос почувствовал странное нарастающее чувство, заставляющее метаться с разных сторон, спешно оглядываясь по углам. И эти две вещи слабо друг с другом связаны, ведь даже последующие оглядки Рагнвиндра не провоцировали ничего подобного. Тревога, они это определённо так называют. Чувство, пленящее всякое внимание на чём-то определённом. Ветер точно не одобряет, но продолжает облетать знакомый инструмент, принимая довольно задумчивый вид. — Нет, — Владелец заведения наконец снова вздохнул, сделав про себя какие-то выводы, — не допускай мысли о том, что мы тебе что-то недоговариваем или вовсе не доверяем. — Ветер отлетел последний круг, прежде чем осесть на столе. Он легонько наклонил голову, — насколько мог — пытаясь молчаливо донести до господина какой-то свой смысл этого жеста. Однако, Рагнвиндру не понадобилось много времени, — всего пара реваншей в игре взглядами — чтобы понять, на какое продолжение намекает Ветер. — В последний раз, когда я слышал настолько неорганизованную игру на лире Венти, его чуть не взяли под стражу служащие, — Барбатос мог чётко уловить очередной вздох винодела. Неужели он так устал? — помимо союзного нам клана Лоуренс. Если бы я тогда не пришёл, то вряд ли у нас была бы возможность вновь услышать его талант. «И встретить тебя». — Подметил мужчина напоследок. Как бы то ни было, поведение малыша всё же мало вызывало у него опасений. Ветерок — это определённо не тот, кто мог бы помешать планам повстанцев, раз даже на то не способна была бы пойти буря. Однако, она готова попытаться сделать это, неважно, по каким причинам. К тому же, Венти часто самостоятельно уходил на довольно долгие сроки. Но всегда возвращался, хоть и с царапинами, хоть и раздосадованный по разным причинам. Хоть иногда это и была слишком навязчивая кошечка, решившая, что нашла себе личного музыканта. Животным не понять слово «аллергия», а некоторым людям, неодобрительно смотрящим в след барду, — завуалированное под лестными песнями тирану слово «свобода». Рагнвиндр поморщился — в помещении задул ветер. Он до сих пор вызывал неприятные ассоциации. Настолько, что мужчина заметно напрягся, ведь ветер в закрытых стенах — прямой вестник недовольной бури. И почти сразу же отвернулся, бросая чуть более чем мимолётный взгляд на дверь, за которой сейчас находился его верный работник-бармен, которому ранее было сказано задержать элементаля, как только тот явится. Никто из них не полагал, что это удастся, даже при том сведении, что Ветер ведёт себя достаточно осознанно, чтобы повестись. Всё-таки понятно, почему именно Венти и Анемо дух пересеклись и даже сблизились. Он снова вздохнул, планомерно выходя из раздумий, — и, видимо, Барбатосу это так надоело, что прямо сейчас рваными порывами тот залез в самый угол верхней пыльной полки. Рагнвиндр чуть хмурится, делая про себя какие-то пометки. Он бросает взгляд снова, на этот раз на оставленный инструмент и как бы невзначай думает спросить: — Ты пытался играть на его лире… — сверху, чутка выше, чем доставали глаза мастера, раздался довольно резкий шорох, — Тебе интересна музыка? «Хм, вправду неудивительно, что именно так и состоялась их встреча». — Хмыкнул мужчина. И кажется, дух мало обращал на него внимания, занимаясь чем-то своим. — Итак, — прозвучало чуть угрожающе, учитывая, что господину всё же не нравилось такое хозяйство новоприбывшего Ветра, — уверен, ты уже знаешь про все обстоятельства. Шорох. Ещё один. А после показался светлый капюшон и пара маленьких глазок. Вот теперь красноволосый был доволен: не то, чтобы он хотел обращаться с элементалём в приказной форме, но и позволять ему исследовать всё, что тому придёт на ум, тоже не будет представлять выгоду. Хоть и всё то самое страшное, что он мог найти в этом помещении, уже было найдено. — Я знаю про ваши цели и скорое восстание на вред Декарабиану, — негромко, но довольно уверенно заговорил Барбатос. Мужчина даже напрягся, — Его поступки по отношению к людям, птицам… и ветрам… это тирания. «Понимает, значит», — приходит к одному единому выводу винодел, однако молчит, не позволяя себе перебить неожиданно разговорчивого элементаля. И всё же, у него остался один вопрос, который коснулся бы непосредственно отношений Венти и духа. — Венти это тоже понимает, — теперь мужчина перевёл заинтересованный взгляд на Барбатоса, услышав знакомое имя, — Он играл песню о свободе, только не смог её закончить из-за того, что никогда не видел неба. — Возможно, сейчас Ветер использовал слова самого мальчика, которые запомнил, когда был с ним в этой же комнате, а не свои собственные. Только это не важно, главное, что он их осознал. — И я по собственной свободе хочу помочь ему. И всем вам. «Прекрасная речь, — думал алоглазый, смотря прямо в глаза элементаля, не моргая и наконец обращая должное внимание на поднявшийся, но остающийся тёплым ветер, — Превосходная». Рагнвиндр стал ещё более доволен — мелкий идёт на контакт и говорит искренне — уж в этом повстанец разобраться может. Он подошёл чуть ближе, сложив руки на груди. Ветерок не двигался, как бы не было уже привычно видеть его то медленно парящим на одном месте, то скоро метающимся по сторонам в тревоге. — Первый рассвет близко, — раньше Барбатосу казалось, что именно этот человек не способен проявлять такие же эмоции, как бард. Но сейчас уголки его губ слегка приподнялись, дабы Ветерок смекнул, что для человека эти слова значат многое. — В день, когда это случится, над бурей восцарит лунный свет, — символ этого города, как понял элементаль, — предвестниками станут первые лучи, а морозы смолкнут под ними, расчищая место для долгожданного цветения анемонии. Ох, поверь, это — лучший цветок, который вообще когда-либо есть и будет. Ветер слушал — Ветер воспринял так много, как смог. Но «анемония» звучит красиво, хоть такого цветка он и не знает. Может быть, просто ещё одно творение людей, — ему довольно просто поверить в это, плавно опускаясь вниз к одному из представителей этих чудных созданий. Впрочем, у него есть время, чтобы узнать, и будет потом. Хоть прямо здесь и сейчас Барбатос понимал, как никогда прежде и никто иной, кто бы разделял с ним один полёт среди ледяных пустошей, — с этими людьми он повязан. Мельком… всего мельком он снова оглянулся, просто… чтобы убедиться, что здесь нигде нет окон. Что отвратно воющий ветер не сможет порвать эту связь и не сможет заставить забыть его о цветуще привлекательной музыке одного барда. Они оба пристально смотрели друг другу в глаза. Один думал над многим и в том числе над тем, что его только что приняли. Эти только что произнесённые человеком слова — прямое принятие в их ряды. Интересно, сколько всего готовы пойти на войну с Архонтом Бури? Барбатос бы посчитал, если бы знал такие цифры. А второй думал над одним — с не облегчённым вздохом вспоминал о бесчисленном. Только это одно интересовало его до сих пор и выделялось из общего потока и постепенно стихающих голосов в зале таверны по довольно сомнительной причине. — К слову, ты же пытался играть самостоятельно на лире, — взгляды обоих приобретают осознанные выражения, — Когда я зашёл сюда, у меня возникла мысль: ты ведь, не найдя барда в таверне, — оу, хорошо попал, — не начал его искать по городу, а только перевёл внимание на его инструмент. — Неужели, — медленно отчеканивает последующие слова, — тебя интересует в нашем мальчике лишь музыка? Так или иначе, Рагнвиндр сразу заметил, как Ветерок незамедлительно опешил — признаться, надеялся на это — от его предположения. Он буквально почувствовал на себе злость предположительно юного элементаля, когда в комнате из-за углов посыпались мелкие и немногочисленные частички пыли. «А он и вправду успел каждый уголок облазить, раз нашёл столько халатности уборщиц». — Впрочем, больше мужчина не видел уже ничего относительно живого в этой кладовке. Только тусклый свет и без того тёмные стены. А ещё мог видеть оставленную лиру. Казалось, она даже померцала с секунду каким-то странным бирюзоватым оттенком. Но только одно привлекло его внимание, как не могло привлечь бы никакое сияние в этом полностью стихшем за время их разговоров заведении. Сизое перо выпало с полки, ранее невидано плавно на невидано лёгком ветру покачиваясь на пути к полу. Но винодел ловко подхватывает его, неожиданно сильно цепляясь за тонкие щетинки. Он слишком резво раскрывает ближайшую книгу и кладёт находку промеж страниц. Слишком резко захлопывает. Слишком взволнованно выдыхает, как для себя. И слишком много мыслей посещают его красновласую голову.

***

Тепло. Тепло, которое ни с чём не перепутаешь, и которое Венти встречает с крайне спокойным лицом, сидя, облокотившись спиной на серую стену всё на том же месте, желая встретить окончание столь долгой ночи. С самой первой встречи он уловил, что тёплые нежные потоки согревают отнюдь не самостоятельно. Просто они несут что-то такое, что было очень родным каждому человеку. Бард знает, была бы это банальная надежда без намёка на готовность к борьбе, они бы второй раз не встретились. — Замечаешь, как ветер постепенно перестаёт растворять собой каждое отпущенное слово? — мальчик поднял голову, направляя свой взор в затянутое бурей небо. Втянув побольше воздуха в лёгкие, он отметил его свежесть.  — Неужели его власть над ним слабеет, или так происходит из-за твоего присутствия? — бард задумчиво покосился на своего летающего друга. Однако он не считал тишь ветра причиной для радости, слишком уж странно. Анемо дух легко отшатнулся, покачав головой, — с каждым днём он приобретает всё более чёткую форму. Он летал по городу достаточно долгое время, прежде чем найти мальчика снова. Барбатос сказал бы, что прошли долгие часы метаний, если бы хорошо ориентировался во времени. Ветерок смотрел на барда. Он и сам замечал эти перемены, и, судя по тому, что люди и вправду говорят на улицах всё увереннее, ласково произнёс: — Это не ветер становится тише, это слова народа набирают силы ему противостоять — отвечает ему элемент. И в глазах мальчика маленький огонёк становится всё ярче, когда он чувствует, как эти слова вольным ветром разносятся по улице. И как люди, мельком выглядывающие из окон своих домов, с распростёртыми объятиями принимают эту мысль за ещё один шаг к общей мечте. — Да, полагаю, ты прав. — Никаких «полагаю». Венти сам чувствовал прилив сил и предвкушающее волнение. Все они знают — люди поднимутся с колен, и тогда бард с трепещущей радостью поделится — отдаст всё до капли — своим певчим духом с теми, кто жаждет быть услышанным самим Архонтом. Кто жаждет сам говорить. Они вместе наблюдали, как рассветные солнечные лучи едва ли пробивались сквозь нависшую над столицей бурю. Только они освещали лишь верхушку величайшей центральной Башни. Буря не позволяла им протиснуться дальше, как бы обидчиво на неё не смотрел бы один сизый сокол сверху, самостоятельно выбравший отважную девушку из изгнанного клана, которой хочет служить. Элементаль ощущал, будто события идут не своим чередом. Будто он забыл что-то, что сейчас пытался снова разглядеть в небесных глазах мальчика. Однако Барбатос так и не заметил того тусклого отражения рассвета в его очах, которое видел у алоглазого владельца таверны. Вместо этого он чувствовал частые колебания в воздухе, исходящие от одного конкретного юноши, что лишь наполняли его живостью и… неисчерпаемым стремлением. Наблюдая за постепенно скопляющейся толпой, бард лишь усмехнулся. «Определённо что-то затеял», — мысленно подумал элементаль, отметив, что это очевидно не то, что он хотел найти на лице человека. Не так уж неожиданно для Ветра тот спрыгнул с невысокого балкончика, ловко цепляясь за небольшие выступы на стене, оставляя Барбатоса наедине. Бард, явно воодушевлённый, проигнорировал боль в ногах из-за слишком торопливого приземления. — Не отставай! — крикнул мальчик другу, после кратко извиняясь перед людьми, которых пришлось подтолкнуть, чтобы протиснуться внутрь неплотной толпы. Потому что его едва ли пропускали — неважно, причиной тому был ли то излюбленный плащ Венти, хватающийся за прохожих, или их руки и локти, норовящие больно стукнуть надоедливого, напускно воспитанного мальчугана. Барбатос, спешно следуя за ним, мог чётко видеть, как же ему это, однако, безразлично. Венти совершенно всё равно, как часто на него бросают раздражённые взгляды, — ему даже капюшон потуже затянуть не было желания, пусть смотрят, — как сильно стараются вытолкнуть из общей массы. Интересует лишь то незначительное, — одному ему да некоторым смышлённым известно почему — сколько злости будет в этих их действиях. Уже когда элементаль наконец поспевает за вьющейся на ветру коричневатой накидкой, он не слышит голосов вокруг. Всё, что он слышит и чувствует — чистый юношеский тон, нагло перебивающий шум малолюдных улиц. Но вокруг него сразу поднимается недовольный ветер. «Мешает», — звук воющего и ноющего ветра окончательно заглушает сам Барбатос, в то время, как люди подмечают, что этот конкретный бард по какой-то негаданной причине вышел из-под излюбленных теней серых зданий. И слова какие-то… слишком борзо и уверенно плывущие по простору, несущие свой ранее неозвученный смысл. Только идущие против бури, чьим желаниям предназначено стать песней для цветущей анемонии, знали его. Хоть и проще сказать «свобода», чтобы уже выращиваемое в сердцах это слово вырвалось наружу. Венти же поёт именно о нём. О небесах и птицах, и перьях на ветру. Но. Как. Же. Это. Грубо! Только посмотрите на это невежество! «Несусветная наглость, — думает рыцарь, проходящий мимо всей развернувшейся сцены: бард, сквозь которого будто проносятся раздражённые ветры, привлекает к себе всё больше людей ничем иным, как только голосом и крайне вызывающим смыслом слов, — Продолжай, парень». Стражник из клана Лоуренс неимоверно дерзко притворяется глухим и в упор слепым. А окружающим до ходячих доспехов, ещё одних стен внутри городских, нет уже дела — голова сама собой поднимается выше, а слух не верит, что его обманули. Ведь раньше этот нечестивый мальчишка пел только о бурях и их милосердной защите. Сей час же поёт о полях И зелёных лугах. Что мифы из книг До и после времён сих Не мечта на кроткий миг! — Подайте барду чеканную монету! — раздаётся с нарастающей толпы женский голос. Звон металла разносится под ногами Венти, но тот не отвлекается, полностью отдаваясь песне, — именное серебро от клана Лоуренс. И его главы лично, — добавляет девушка тихо, но бард всё равно слышит — ветер плавно подгоняет её слова к человеческому уху. И никто на деле не удивляется вольной песне под куполом — у всех она уже звучала в голове и сердце. Но, только вызволенная, её преследуют странные взгляды и полные недоверия вздохи. Недоверия чистому юношескому голосу, ранее ломавшимся над одами безжалостной буре. Ломавшимся, ведь она только берёт и ничего не даёт взамен. Слова о реках И морях в облаках. О тумане ночном, Что вешает сказки тайком На открытых дверях. Это же просто обман, ловушка, разве нет? Либо в мальчишеских песнях изначально не было ни капли восхваления тирана? Оды те были пустыми, какими не будут души народа с этого уличного выступления. — Талант, какой талант! — всё выкрикивают люди, своевольно затянутые в массы. Барбатос, как и они, с наслаждением вслушивается в чистый высокий юношеский тон, разносящийся без лишних ограничений. — Всё-таки пустил свой талантишко в нужное русло. А я же говорил! — Венти мысленно благодарит один конкретный ветерок, что доносит все восклики из толпы прямо к нему. Хотя он мог бы этого и не делать — уличному барду не так уж и важно знать, насколько именно нравилась народу песня. Она нравилась и умела разжечь — это главное. Он оглядывается всего на секунду, чтобы заметить троих мужчин, двое из которых сдержанно улыбались, придерживая третьего, кому и принадлежали последние слова. Кажется, он их когда-то видел в таверне. Ноты о снежных горах И плодородных равнинах Рядом с лесами густыми. В девичьих влюблённых слезах В клетке пылает только кошмар. Он не будет собой, если не признает, как пальцы хотели схватиться за лиру в те моменты. Только её под руками не оказалось. Элементаль, вьющийся навкруги певца, тоже это подметил. Подметил и ещё что-то, но шум голосов вовлекал обратно в столь редкий свободный танец. Разве было важны иные дела и мысли, в то время, как вокруг барда собирались бесчисленные лица, сколько бурям и не сосчитать? И музыкой его, вместо нежных мелодий лиры, становились бурные голоса. А Венти пел среди них. Превосходно, превосходно пел своим безмерно развитым талантом, зачаровывал сердца обрывками ранее придуманных песен, но доселе не звучавших. Слова их смешались, но это явно мало тревожило разгоревшуюся толпу. Рядом звучал бесперебойный звон металлических монет. — Задержите мальчишку! — кричали, стараясь перебить разбушевавшуюся толпу, незнакомые войны в доспехах. Ни Венти, ни Барбатос не удостоили их попытки ни каплей внимания. — Бард, беги! — послышалось снова с краю толпы. Мальчик открыл глаза, а ветер вокруг снова отвратно завыл. Лицо стоящих близь людей опалило холодом. — Свали, малец! — мужчина возвышается над Венти, стараясь прикрыть от проницательного взгляда вооружённых рыцарей. Восхищённые вопли и лики людей вмиг превратились в взбудораженные возгласы и предупреждения. Ветерок постарался возвыситься над головами, но буйные ветры норовили столкнуть его как можно ниже к земли. Прижимали. Венти прищурился и печально вздохнул, спешно поднимая одну из брошенных монет. «Серебро клана, — колени подогнулись в готовности бежать, — здесь и вправду была глава Лоуренс?» Всё это не заняло больше секунды. Он быстро метнулся к знакомым заковыристым переулкам, пока народ прикрывал юного барда спинами. «А помощь, однако, приятна» — усмехнулся наглый мальчишка, с лёгкой радостью вспомнив, как он же раздражал своих случайных слушателей сказками о благоприятном покровительстве бурь. Он определённо сочинит лучшую сказку для следующего вольного поколения. — Он побежал меж зданий! — звучало откуда-то сзади. Громко, так, что перебивало голоса остальных людей. Он писал и сочинял откровенную ложь и лесть бурям. Но всё же была в этих надуманных враньях капля правды, ведь один из ветров сейчас рванул за ним точно не с целью придушить. Всё совсем наоборот! Венти едва не споткнулся от удивления, когда понял: элементаль подталкивает его в спину, попутным ветром помогая скорее шевелить ногами и легче дышать. Натянув потуже капюшон на голову, бард свернул за угол. В отличии от рыцарей и других повстанцев он точно никогда не был готов принять бой. Просто не тот он мальчишка, что без труда поднимет меч. Его оружия — лира и голос, которые бессильны в погоне. И потому всегда приходилось изучать каждый проулочек, чтобы частые манёвры не сыграли с ним злую шутку, заведя в лихой тупик. — Стоять, именем Лорда Декарабиана! Стоять, проклятый бард! — прямо перед носом мальчика оказывается грозное копьё. Как неприятно блеснул на него холодный металл! «Всего один шаг!» — сердце Венти ощутимо ударяется о рёбра, отдаваясь грохотом в ушах. Стражник уже намеревается сократить смертоносное расстояние, но внезапно ветер вокруг только сильнее суетится. Проявившеяся боль в ногах просит события притормозить. Но Венти отскакивает и продолжает вилять узкими переулками, прежде чем понимает: остриё копья отбросило сильным ветром, вырвав его из рук стражника. Не время для того, чтобы замечать, как дружественный ураган уверенно и окончательно завоёвывает его доверие. Но уголки губ всё равно приподнимаются, просто чтобы показать, как же на это утро растерян и неосторожен мальчик. Он кратко оглядывается назад и видит, что за ним направляются ещё двое крепких мужчин. Бежать дальше становиться слишком неперспективно: далеко не увильнёт. И краем глаза — совсем уж краем — видит приоткрытую дверь, в которую ныряет без раздумий. Ветер захлопывает её за ним.

***

Нет-нет-нет! Венти ни о чём не жалеет — тем более о том, что дал мимолётную волю чувствам! Пусть! Пусть его выходка и привела к тому, что сейчас тот сидел в незнакомом доме, со всех оставшихся сил сжимая холодную ручку двери, дабы она не соизволила распахнуться в неподходящий момент. Пока весь этот путь ведёт к свободе, пока бард и сам Ветер пробивают дорогу дальше, его такая жизнь устраивала. Более того, мальчик не стал сдерживать улыбки, когда до его сведения донеслась относительная тишина на улице. Вероятно, элементаль просто сымитировал звуки бега и побросал на каменные дорожки попавшиеся предметы, отводя стражников на ложный след. Если это и правда так, то Венти гордится этим смышлёнышем! Он гордится своим новым другом и слегка отодвигается от входа, давая приоткрыться мелкой-мелкой щели под довольно тяжёлой дверью. Быстро приведя дыхание в полный порядок и стряхнув лишнюю пыль с волос, бард оглянул комнату, в которой оказался не так уж и случайно: господин Рагнвиндр предупреждал, что в покинутых домах можно наткнуться на защиту. У Венти были мысли насчёт того, почему бармен использовал именно слово «наткнуться». На пыльной полке внимание перехватило несколько наполовину выгоревших свечей в тени плотной паутины. Пальцы осторожно нащупали холодную монету серебра, подаренную одной по правде значной особой. Венераре Лоуренс — глава клана, что стоит в корне всей стражи города. И она же иронично стала той самой «гниющей верхушкой» в пользу повстанческой борьбы. По-настоящему влиятельная девушка. “ — Влиятельность будь то человека или бога никогда не должна измеряться бескомпромиссным господством над другими. — Вы хотите назвать текущую власть не влиятельной, госпожа Амос? Я почему-то думал, что одной из причин того, что вы шли за ним, как и многие другие, была как раз власть и сила. — Мы шли в первую очередь за защитой, в итоге отдав за неё нечто большее. Запомни, мальчик, влияние, что губит, уверенно называй вредом». Хотя мальчика смутил некоторый слишком отчётливый холодный след на монете. Белым шрамом тянулись от края до центра с печатью Лоуренс нетающие от тепла рук снежинки, которые точно-точно не могли попасть на неё в пределах столицы. Интересно, как же далеко была от злосчастного купола вещь, которую он прямо сейчас держал в руках.

***

Через небольшой отрезок времени с щели почувствовался тёплый поток воздуха, от которого Венти встревоженно отскочил, болезненно поднявшись на ноги и прикрыв руками лицо. В помещении раздался сдержанный чих, щеки мальчика мигом покраснели в сумраке здания, а взгляд переполнился недоверием к прибывшему. Элементаль и музыкант зрительно пересеклись, прежде чем сорвался ещё один приглушённый чих, а последний отступил назад, оставив между собой и стеной место для ещё одного шага. Больно не нравилось вжиматься в них. Мальчик помотал головой, говоря гостью жестами ни в коем случае не приближаться. Глазки Барбатоса понимающе приоткрылись. Он одним ловким рывком вынес всю оставшуюся на нём шерсть. Разноцветные щетинки покинули здание под провод опасливого взгляда, передаваясь в потоки холодной нескончаемой бури. — Прости, — негромко отозвался Ветерок, постепенно подлетая ближе к привычным рукам. Венти шагнул навстречу: ну как можно хоть каплю злиться на этого малыша, когда тот даже активно помогал при погоне? — Тогда, когда ты попрощался со мной, я заметил кошку. Я понял, что тебе пришлось уйти именно из-за неё. Элементаль немного неловко осел на ладонях. Мальчик не глубоко вздохнул и не сел — скорее упал — на пол, давая возможность ногам снова расслабиться. Он определённо будет удивлён, если узнает, что за всё это время в кости не появилось пара лишних трещинок. Как жаль, что медицина в городе и близко не самая развитая. Пусть и сравнивать не с чем. Ох, да, Венти припомнил час, о котором говорил дух. Их самая первая встреча: он играл на лире свою первую чистую вольную песню, которую так и не закончил из-за того, что воля в Мондштадте — никем ещё не опробованный плод. «Лети, лети далеко, Словно вольная птица, Посмотри мир вместо меня…» Тогда и вправду его личное выступление прервала одна кошачья особа. А ещё, он обязательно допишет эту песню и во второй раз озвучит её уже на всех. — Мне пришла мысль, что вы, люди, избегаете кошек. Они очень неприветливо смотрят и шипят — это было бы естественно. Но те стражники почему-то не испугались, когда я столкнул котов на них. Венти не смог сдержать звонкого смеха, от которого содрогнулась даже плотная паутина по углам. Значит, поза наблюдением не осталась и его аллергия? Неужели этот элементаль действительно забросал тех амбалов… кошками? Видя запутанное и отчасти расстроенное личико Барбатоса, бард готов был искренне обижаться на сиё мироустройство за его разбитые планы.

***

— Знаешь, ещё немного, и твоего любимого музыканта повели бы кривой дорожкой на эшафот за совершённые им страшные злодеяния! — через некоторое молчаливое время облегчённо вздохнул Венти, с чуть саркастичным выражением добавив: — Гонялись бы столь же усердно за настоящими преступниками. Может, он и в какой-то степени преувеличивал. Может, он бы смог ловко скрыться посреди толпы, распустив косички, чтобы меньше выделяться. Его бы и сама толпа прикрыла. «Говорит, — элементаль снова наматывал круги вокруг человека. Что-то не давало ему покоя, — Значит, в порядке». Он чувствовал странное притаённое колебание воздуха где-то рядом, за стеной, но оно совершенно не напоминало то, что исходит от больших взрослых существ. Частое и раз за разом утихающее насовсем. — Эй, Барбатос, я надеюсь, тебя не утомил такой насыщенный полёт? — ненароком спросил бард, протягивая руку вперёд. Ветерок, долго не думая, принял это за предложение слишком суетливому другу опять остановить свои пируэты, осев на неё. Крошечная голова уверенно ответила отрицающим покачиванием на вопрос. — Спасибо за помощь, я очень ценю это, — негромко произнёс мальчик. Его голубые глаза слегка прикрылись, а брови нахмурились в раздумьях. Свободная рука медленно опустилась на грудь, прямо к беспокойному юношескому сердцу, — И, вообще-то, это я должен извиниться за то, что сейчас мы вынуждены просто сидеть здесь без дела. — Это правда не из-за того, что я принёс сюда шерсть кошки? — Барбатос плавно поднялся в воздух. Рот мальчика уже приоткрылся, чтобы возразить: он же сказал, что аллергия работает не так. Но остановился, чуть сорвано выдохнув и поняв одну-единую простую истину: настолько чуткий и наблюдательный Ветерок просто не смог бы пропустить его недавние слова мимо должного внимания. В комнате раздался почти неслышимый неизвестный скрип. Барбатос попросту стал чуть более многословен — начал проявлять больший интерес и даже заметное беспокойство. Юноше греет душу то, что чувства друга открылись перед ним столь же лёгкой дверцей. Чувства Ветра. Кто бы мог подумать? Однако Венти уже был готов слагать про них целые поэмы. — Нет-нет, дело в том, что я немного заигрался там, на площади перед людьми, — быстрым темпом ответил бард с несмелым смешком. Элементаль отлетел немного назад, замечая пыль на полках. Что-то не такое уж и далёкое вспомнилось — сразу появилось желание покопаться в ней. И всё же: зачем этому малышу знать, что Венти тогда имел полное право слегка побуянить на глазах у стражи? Он всё равно узнает об этом чуть погодя. — Просто не рассчитал высоту балкончика, с которой довелось прыгать, — пожал плечами парень, — Вот и вылилась мне моя неосторожность подбившей мои силы травмой. Венти вытянул пострадавшую ногу вперёд, хоть и знал, что никаких внешних повреждений на ней не увидеть. Кроме царапин… царапины в этом мире неизбежны. Барбатос подлетел ещё выше, припоминая и тот широкий выступ в здании, про который говорил мальчик. Именно там, на рассвете, тусклом из-за закрытого неба, он нашёл своего барда. Достав до самого серого потолка под провожающий взгляд, до него дошла совершенно непонятная ранее мысль: «Высота опасна для людей». Потому что с неё они падают, а не спускаются так же плавно, как Ветер. И для них вообще есть такое понятие, как «падение». Если Венти от этого неприятно, то Барбатос… постарается предотвратить то, чтобы он взбирался на большую высоту… примерно, как от этого потолка до пола. А пока элементаль занимался практичными вычислениями, перебрасывая взгляд с грязного камня на отдыхающего барда, со стороны наитемнейшей стены снова раздался скрип, будто от старой, гниющей, сливающейся с мраком, двери. Из которой только что элегантно вывалились две девочки, заставив поднапрячься музыканта и взбудоражиться Ветер. И пусть они оба знали, что не одни в этом заброшенном доме, когда-то раньше принадлежавшем изгнанному клану. Очевидно, всё это время мальчик и элементаль были здесь гостями. Они вчетвером ловко переглянулись между собой, а Барбатос наконец понял, чьё это дыхание он слышал из-за скрытой двери. Однако не уделил этому большое внимание: «Дети точно не должны быть опасны». — Так значит, Лоуренс и клан изгоев теперь сотрудничают? — неожиданно спросил бард, стараясь разрядить обстановку. «Наткнуться на защиту», — припомнил он слова Рагнвиндра, — Как всегда, ваши формулировки точны, господин». Ветерок колыхнулся, и темноволосая девочка уставилась на него с неким изумлением. О, это был знакомый взгляд для него. Так же на него смотрела девица, освещаемая постепенно угасающим огоньком свечи, когда Барбатос как можно незаметней для жителей города нёс в своих объятьях орлиное… перо. Вечно подгоняемый воздух содрогнулся сильнее от осознания одной мелкой детали. — Рыцари Анемонии и ветер отныне тоже? — ответила Лоуренс, защищая подругу. В руках она держала странные свитки, исписанные аккуратным девичьим почерком. Без сомнений, это уроженцы главных кланов: в столице письменность не была популярным занятием среди остальных. И Барбатос уверенно подлетел к ним, оставляя Венти провожать его немного недоверчивым взглядом. Он двинулся прямо тогда, когда заметил повязку на ножке светловолосой. Всякий страх рассеялся: они все здесь заодно. Бури за закрытыми плотными окнами уже и не думали звать брата в свой безумный танец. Отреклись от того, кто им никогда и не был родственен. — Кхе-кхе, — деловито прокашлялась Лоуренс, — Можете восстановить силы в этом доме. Только соблюдайте… тишину. Особенно ты, бард. Пыль посыпалась облачком от несильных потоков ветра, и он слегка ухмыльнулся при мысли о том, что эти две подружки умудрялись держать весь дом в грязи для большей скрытности. — Но как кто-то из вас смог вернуться назад? — обратился Барбатос к изгнаннице, узнав обоих повстанниц. Блондинка усмехнулась в ответ и сделала чуть неловкий шаг вперёд. — Только по секрету, Ветерок! — прошептала она, прислонив ручку ко рту, как бы говоря на ушко. Совсем-совсем шёпотом, что только слабые колебания воздуха доносились до элементаля. Внутри закололо, заныло от удивительно пронзительного верящего взгляда серых глазок. Как он мог не выслушать? Как… он мог их не слушать?  — Когда ты улетел с пёрышком обратно в столицу, мы с госпожой Гуннхильдр пошли за тобой, — мальчик чуть прищурился, немо наблюдая за секретной беседой, — Мы пришли рассказать всем, что вождь сам отрёкся от правления этого страшного тирана. За барьером есть жизнь, за барьером бродят добрые снежные волки и летают птицы! Последние слова она уже ни от кого не скрывала, произнеся их на повышенном тоне. Подруга её поддержала одобрительным кивком, аккуратно достав с полки свечки. — Мы стоим за людей Мондштадта! — с огоньком в глазах продолжила своевольная изгнанница. Но дальше Лоуренс только поджала губы во мраке далёкого угла. Венти переглянулся с ней, выслеживая некую тревожную печаль. Ветерок встрепенулся, понимая, как же девушкам из того самого клана удалось прорваться через барьер. — Мы за свободу Мондштадта, как и будем всегда! Дело в том, что они не смогут вернуться обратно в новый дом. Их путь к городу через холодную зиму был в один конец. Впрочем, произнесённые слова являются самым настоящим девизом одного чрезмерно упорного клана, который уже прославился тем, что шёл против бури и льда. «Но разве не в этом и есть львиная доля силы людей? — очарованно подумал элементаль, — Они ставят всё под страшный риск ради других». В эту уже давно ведущуюся войну по собственной воле вплелись много талантливых детишек. И все они выйдут из заточения буйных ветров, как только башня падёт. И… едва ли кто-то будет соблюдать полную тишину в этом унылом здании.

***

Венти переглянулся с ближней подопечной самой главы изгнанного клана и подрастающей Лоуренс, поблагодарив союзниц за оказанную помощь и небольшие разъяснения. Хоть и Барбатос заметил, что бард немного нервничал. Может, это потому что девочки обращали на милого элементаля столько внимания, что он подумал, будто его могут забрать? Какая разница, если Ветерок всё равно вернётся? Однако стоило ли ещё сомневаться в намерениях новых знакомых после того, как те великодушно привели юного музыканта в здоровое состояние? Никто и подумать не мог, что за барьером растут чудные морозостойкие лекарственные травы, ведь так? Темноволосая девочка наконец скромно хихикнула и оставила мальчика и Ветер наедине. Мальчик спрятал именную монету в карман, как оказалось, бывшую в руках самой госпожи Гуннхильдр, а с недавнего момента — после трагической смерти старого вождя — главы целого клана. Он откинул голову назад, опираясь на стену под плотно заколоченным окном. Проснулась некая тревога в его глазах, призывающая Барбатоса ещё немного повременить с пернатым подарком из-за границы. Ещё немного… — Как на счёт поделиться некоторыми из своих историй? — предложил мальчик, вызывая элементаля из его собственных туманных рассуждений. Его мысли путались клубком колючих ниток, растрёпанных порывами ветров — их так много. «Ты уже не тот, кого я ненароком подманил в переулке преступной музыкой, «Лети, лети далеко, Словно вольная птица, — бард на секунду зажмурился в жгучем и отчего-то колком понимании, — Посмотри мир вместо меня…» Ветерок остановился, теснее прижавшись к рукам, не сразу соображая, что от него хочет друг. — Ну… знаешь, это интересные или забавные случаи из жизни, которые тебе хорошо запомнились… Хм, сейчас это довольно сложно объяснить. — однако, Венти всё же показалось, будто Барбатос взглянул на него с некой понятливостью. Однако в следующую секунду это ощущение пропало. В помещении похолодало, и юноша не спеша поднялся, пропустив мысли без капли сожаления, как же легко было разговорить элементаля с помощью музыки излюбленной лиры. Как жаль, что у этого конкретного барда осталась лишь одна песня в запасе, и он уже знал, на что её потратить! — Эй, посмотри мне в глаза, — попросил мальчик, и Ветерок мигом послушался его, — Ты определённо должен был запомнить хоть что-то за всё то время, что скитался по миру. Им уже пора уходить отсюда, ведь буквально совсем рядом ветер бьётся если и не громче, то определённо злее, нарастая с каждой минутой. И в то же время создавалось впечатление, будто бы бард просил Барбатоса не молчать под мерзкий треск гнилых поломанных досок. Тем более Венти был уверен, что так званный «малыш» в разы старше даже господина Рагнвиндра, не говоря уж о нём самом. У Ветерка обязательно есть что-то, чем можно было бы поделиться и что можно озвучить прямо тут. Тепло ветра, несущего перемены к лучшему, согрело замёршие пальцы, уже изрядно соскучившиеся по своему инструменту. Только этот элементаль хорошо знал одну понятную ему одному истину: не существовало для него ни цели, пока изо снегов не оторвала его от собственного забытья молитва изгнанного клана, ни мысли, пока не донеслась до него мелодия свободных мотивов. И — как же это противоречиво! — обретённая память только даровала ему ту свободу, которой было не сыскать по пустошам и горам льда! Элементаль казался ещё более задумчивым — бард не особо понимал, это из-за его слов или из-за установленного зрительного контакта. Его взгляд слегка потускнел, когда тот осознал, что вряд ли Барбатос вообще что-то вынес с его неловкого объяснения. Разве испытывал он подобное когда-либо раньше? Быть может, это чувство рождается отнюдь не рядом с теми, кто в жизни его значения не имел? Но Ветерок, напротив, имеет значение — влияние в его жизни. Тот посмотрел с большей уверенностью, медленно произнеся: — Вчера меня пытались напоить в таверне… Спасибо, что не молчишь.

***

Барбатоса иногда закономерно — а он часто менял своё направление — интересовал всего один-единственный вопрос: что же по-правде для них память? Что люди помнят, а что предпочитают выкинуть? Что забывают невольно и что учат на всю жизнь со собственной инициативы? А что он сам помнит и… когда же он действительно начал записывать в сознании события? Может, вопрос был не единственным. Ветерок имеет малое представление, сколько это — вся жизнь — для людей. Глядя прямо-прямо на юношеское лицо с непривычными уверенно-островатыми чертами, элементаль всё задаётся этими вопросами. Но один ответ знает точно: — Иди со мной, ветер… Свергнуть тирана и разбить его стены. — Барбатос не хочет, чтобы этот голос когда-нибудь стих навсегда. Поэтому он чувствует всем своим едва поддрагивающим тельцем, что вместо обращения «ветер», звучало чёткое «друг». А, может, он тоже что-то забыл и не обращает на загадочное «то» внимание, потому что не помнит? Возможно, как раз поэтому Ветерок не знает, что было до отчаянных мольб и криков людей на ледяной пустоши? Именно тогда ведь начинается его воспоминание? Быть может, те, старые, утащили голодные снежные волки или разодрали жестокие вьюги? «Столько проблем с этой памятью, — Барбатос мягко колышет небрежно заплетённые косички барда. Тот смотрит увлечённо, уже зная ответ элементаля и мысли не допуская увернуться от ласковых потоков, — Люди хранят её вместе с пережитыми эмоциями. Моё желание делать также — тоже чувство». Чувство, которое делает его неожиданно таким свободным. Хоть и Барбатос действительно знал крайне мало: после часа, или около того, он так и не понимал, почему люди с криками собрались с заострёнными вилами у стен башни. Пусть и догадывался. Там были все те, кто слушал песни барда тогда на площади. Когда успело пройти то время? Тот самый отрезок времени, в котором алоглазый господин успел передать мальчику оставленную лиру, причём бросив её так небрежно, что Барбатос не смог оставить это без внимания, мягко поднеся инструмент к человеческим рукам. А мог ли он поступить с ней иначе, сжимая в обоих руках громоздкий меч? А вернее, всё Ветерок понимал: они шли вместе с юношей, а юноша шёл вместе с лирой, а… Венти вёл всех, с искренним бесстрашием и упорством, которое элементаль ранее перепутал с тревогой, ступив вперёд. О том его звучит громко песня, Стены тирана призывая исчезнуть, Как ветры гнут под волю свою, Как на родной земле свобода только в бою. — Этот день станет последним в истории твоего правления, Декарабиан, — произнесла сказочной красоты девушка, сжимающая в руках лук, — Извини, за то, что пометим его наитемнейшим пятном. Она идёт наравне с юношей, держа оружие как можно ниже. Белоснежные локоны беспощадно бьют по спине и узким плечам. На нижних этажах башни показываются головы в жёстких шлемах и доспехах. Но люди подходят ближе — и на общей картине выплывают лица стражи, перекошенные испугом перед пламенной решительностью, растекающейся по деревянным воротам высоких стен. По направлению к знамени мятежников в руках барда летит прямо стрела, но мальчик и не думает опустить его. Он знает: едва ли хоть кто-то здесь имеет смутное желание отступить. Но стрелу поразительной точностью пронзает другой — выпущенной с поднятого лука Амос. — За свободу! За вольный Мондштадт! — кричит седовласый старый рыцарь из клана, имя которого не удосужилось сохраниться, выступая перед тремя противниками с мечом в недрогнувшей руке. «Лоуренсы в их рядах сражались гораздо лучше. Хах, это будет лёгкий бой». Некогда мирные жители собственными силами перекидывают за стены горящие факелы. Буря нещадно бьёт по угловатому юношескому лицу впереди всей толпы. Косички и мелкие осколки царапают кожу, но Венти только запевает громче, подставляя знамя одному конкретному ветерку. И он его снова не подводит, вознося флаг всё выше к небу. Жаждущих душ огнём Сияют небеса, Со знаменем разом Поднимается заря. Ей плевать на снега, Замеченной быть Хотела она, Нестись На лёгких крыльях орла, Где вольных песен звучала б игра. Выдыхает только на самом конце, через жалкую секунду вновь отдаваясь игре. Взгляды некоторых людей обратились назад, светясь недоверием, — к фигуре воинственной девушки в броне. — Наступил и наш черёд внести свой вклад в победу, мои кровные! — воскликнула Венераре Лоуренс, становясь на возвышенность среди горящих стен и обращая на себя внимание соклановцев, — Распоряжение просто: с трусливыми предателями никаких церемоний! Время восстановить истинную справедливость! И с криком всецелой поддержки рыцари Лоуренс двинулись скоординированным шагом вперёд. И вопреки спорному положению того клана, жители убрали вилы и отобранные копья, чтобы пропустить государственных изменников к башне. Что есть государство, когда ему не рады подопечные? Бард не поворачивался, не оглядывался назад, но точно-точно был уверен, что говорила Венераре с такой привычной ей дерзкой ухмылкой. В то же время до Барбатоса доносятся сосредоточенные вдохи двух девочек, что раз за разом бесстрашно подставляются под град обстрелов. Подрастающая Лоуренс разжигает свечи и факелы, пока её подруга выискивает в небе видимый только ей один силуэт парящей птицы над куполом. Ей и её проводнице — загадочной фигуре в меховом капюшоне, бьющейся бок-о-бок с главой рыцарского клана. Именная монета серебра падает на землю, отражая рассветный огонь. С лиры срываются сплошным потоком ноты. Под бурей не видно Ни луны, ни снегов, Солнца лучи обходят Строки стихов. А орёл всё гадает, Почему называют Люди этот город Мондштадт. «Окружность барьера сужается и перестраивается ближе к центру», — замечает Барбатос, поднимаясь всё выше, — «Декарабиан ждёт нас». Вместе с тем из-за ослабевшей внешней стены урагана выходят — бегут — новые силуэты с ярким огнём на концах факелов. Их встречают с ещё большим энтузиазмом те, кто думали, что клан затерялся во льдах. Изгнанники возвратились, чтобы вывести из клетки всех остальных. — За Мондштадт! Гуннхильдр скидывает с себя капюшон, показывая верным соратникам своё лицо. — Как и всегда! — За цветение Анемонии! Аловолосый рыцарь становится сбоку от Венти, пламенем глаз дающий понять любому, что готов идти и защищать соловья до последней капли крови. Своей или чужой. Барбатос направляет каждую стрелу вдаль — к башне — и мешает каждой ответной лететь к ним — к повстанию. Но одна лучница вновь опускает оружие, вместе с бардом и красноглазым рыцарем становясь прямо-прямо под одно знамя. Голубые глаза юноши, широко раскрытые при встречном ветре, отражают зарево нескончаемого стремления, когда его нога ступает на порог. — Мы поднимемся втроём, как и полагалось. — шагает за ним уверенно Амос, не обращая ни капли внимания на то, как волосы тяжелеют, окрашенные пеплом, — Я проведу вас. Ветерок отдаёт лёгкой свежестью, отгоняя бешеный дым прочь. — В этом нет нужды, госпожа, — отвечает ей рыцарь Анемонии, смотря на сожжённый вход, — Путь на волю знаем мы все. — Извините, по моей вине план нуждается в поправке, — без оттенка какой-либо провины подмечает Венти, обращая на себя вопросительные взгляды, — Идём вчетвером. Так ведь, Барбатос? Элементаль показывается перед глазами, утвердительно кивая головкой — «Твою песню и свободный дух должны слышать и видеть небеса». — Я хочу идти с вами. — Откликнулся дух, разгоняя языки пламени в стороны. Амос не медлит и буквально срывается с места, ловко переминаясь между дрожащих копий оставшейся стражи. Не успевают они предупредить остальных о вторженцах, как их настигает пылающая кара могучего меча Рагнвиндра. С мелодией лиры рвётся буйным ветром ткань плаща. Но мальчику на это всё так всё равно — он передаёт знамя другим мятежникам. И среди них оказывается тот, кого Ветерок успел неполюбить, — старейшина клана Лоуренс, так остро стоявший против участия мальчишки в главных рядах восстания. Он помнит его лицо таким недовольным в тот вечер, когда его впервые привели в таверну. Только сейчас он лишь оглядывается на Венти, поднимающегося вместе с лидерами на самую вершину, и разочарованно вздыхает. Он до сих пор против, пусть этот мальчишка и есть одной из причин, почему разгорелся огонь в душах народа. Пусть он и служит одной из весомых причин, почему четырём повстанникам удалось в целости добраться до хладного сердца бури.

***

Их взгляды пересеклись — он наконец-то обратил на неё должное внимание. Крупицу внимания, за которое пришлось идти далеко не одной. Сердце отдало болезненным стуком. Как жаль, что он и сейчас его не слышит! Только Амос уже не собиралась говорить ему о любви, которая априори всё так же останется безответной. — Это последний день твоей тирании, Архонт Бури, — без страха произнёс рыцарь в лицо самому богу, — За ним последует наш рассвет. Ветры у вершины башни скопились вокруг правителя, завлекая в последний плотный купол бога вместе с повстанниками. — Значит, вы — те, кто ответственны за происходящее. — Прогремел голосом Архонт без тени вопроса. Пальцы крепче сжались на оружии. Четверо не стали оглядываться на новую ловушку буйных ветров, просто потому что выхода никто и не искал. Барбатос смотрел на своего бывшего повелителя и чувствовал лишь щедрое презрение: разве правда можно было верить в то, что порабощённый народ благословляет тебя? Даже такой мелкий элементаль как он, понимал, что рано или поздно огонь борьбы захватит каждый дюйм выстроенного на слезах небоскрёба! — Как я понимаю, только лидеры восстания имели честь подняться ко мне. — Холодно говорил он, пока ветры неустанно подбирались всё ближе, — Но я не ожидал, что среди них я встречу тебя, Амос. «Враньё, дорогой, — дыхание девушки сорвалось на вдохе при одном лишь упоминании её имени, — ты вовсе не ждал, что этот час наступит». Она выставила руку перед красноглазым рыцарем, что был в шаге от того, чтобы рвануть к божеству. «Так вот что нужно было, чтобы заслужить твоё внимание?» — трепетно поджимая губы, она выступила сама. Декарабиан не двинулся с места, даже наблюдая за тем, как девушка неземной красоты поднимает лук. В груди невыносимо треплет, ведь он впервые за столько времени обратился к ней по имени. — Но мне всё же не даёт покоя вопрос, — неизменно произнёс он, расправляя плечи и раздвигая руки, — Что же стало причиной вашему негодованию? С жестом, слишком сильно напоминающим Амос раскрытые объятия, Декарабиан наконец поинтересовался обстоятельствами. И он сам знал, как же поздно это сделал. А Венти, однако, иногда думал, что сказал бы Архонту, если бы перед ним когда-нибудь была такая возможность. Со всего того, что крутилось в голове в те моменты… он так ничего и не выбрал. Бог их глух до проблем, Сердцем холоден Властью болен, Полагал, что и народ его будет нем, От морозов сбережён. Клетку примет за лучший дом. Что свет не выступит огнём, Не сойдётся на горечи хладная любовь. С лиры сорвались последние ноты, растворяясь в потоках тёплого ветра. И только тогда Барбатос слабо встрепенулся, понимая, на какую высоту забрались люди. Юноша прижал к груди инструмент и прищурился, но ему помешала замаячившая перед лицом фигура в развевающемся плаще. Рагнвиндр метнулся прикрыть мальчишку быстрее, чем тот смог заметить натянутую тетиву. Ветерок подорвался выше, расталкивая жестоких собратьев и мигом переманивая на себя внимание очевидно разгневанного Декарабиана. Амос закрыла один глаз, наводя мысленный прицел прямо на грудь Архонта. Во тьме скрытого солнца он казался таким реальным. — Ты не заметил даже пропажу одного из ветров, ведь он был слишком слаб для тебя, тиран, — элементаль предстал прямо над головой девушки, — ни то, что он спас один из кланов, который ты предпочёл изгнать. Терпеливо шли считанные доли секунды, великодушно разрешая ветру и его прошлому хозяину свести свои счёты. У них всех было пару слов, чтобы передать их богу. Все трое смертных так жалко смотрятся на фоне всемогущего Архонта, но отчего-то его руки начинают слабо дрожать, а бури становятся все бесконтрольнее. Декарабиан перестаёт чувствовать превосходство в то время, как дым доходит до верхов башни. — Барбатос, — заметно лишь для одного ветра нахмурился он, нежданно произнеся его имя. Слышимый его голос отдавал всё более раздражёнными нотами ломанной лиры, — Значит, ты — тот самый слабак, что посмел претендовать на моё место. Опасность бежала злостным волком с обох сторон: ветры забились воем около своего господина, готовые наброситься на наглецов; со спины доносился грохот тяжёлого металла. «Претендовать на его место? — на миг смутился элементаль, — Да никогда я не стану таким, как ты!» Он совершенно не вовремя замечает струйку бордовой крови, стекающую по лицу одного мальчика.

***

Где-то, не в глубине души, но и не снаружи неё, она понимала, насколько далеки люди от сердца Декарабиана, а он от них. Вот только она — ещё дальше. Осознание вечно крутилось у середин её души и никогда ещё за жизнь не осмелилось заглянуть глубже. Но теперь оно заполняло всё тело, и уверенно шло к оружию в негнущихся руках. Стрелы, выпущенные её луком, питают свою силу от того, какое расстояние летят. — Я не прошу твоего прощения, любовь моя, — скупая слеза стекает по очаровательному лицу, запачканному сажей, — Но, пожалуйста, смотри на меня. И лишь сейчас она понимала, Насколько же Архонт Бурь был далеко.

***

Осколки крепости разбились в пыль. Жёсткие мелкие-мелкие камни застревали в лёгких, царапая певучее горло. И он отпустил лиру, забыв держаться за уходящую из-под пальцев опору, ибо разом с ней спадали оковы. Сошедшие с поводка вихри разносили обломки в непредсказуемом танце вместе с дымом борьбы. В небе загорались первые огни рассвета. На лице Венти расцвела украшенная тёмной болью улыбка. Грязный плащ порвался не просто местами — он уже не подлежал никакому восстановлению. Только сорвавший голос бард улыбался, как никогда в жизни — взгляд его направлен точно-точно в раскрывающеюся небеса. Ему смеяться хотелось! Хотелось подыгрывать птицам в их чарующем пении. Юноша был уверен, что уже слышал первые отголоски. Несмотря на всю распирающую боль, Венти улыбнулся шире и свободно отдался потокам, обвивающим всё тело и заглушающим любые звуки, кроме немых вольных песен. Они стирали с лица лишнюю кровь, пока бард летел против ветра всё ниже. Перспектива быть против ветра всегда для него звучала заманчиво, хоть иногда в мыслях и всплывал образ маленького, но такого разумного Ветерка. И даже в таком положении до Венти донесся душераздирающий крик девушки. Эпицентр бури окрасился слишком ярким алым, каплями поблёскивающим на солнце. Но он сам знал, насколько же мало у него осталось времени — и всё равно улыбку с губ было не стереть, а глаза, впервые видящие снежную волю, не закрыть. Не смел он теперь пропустить сиё цветение лучшего в мире цветка! <centre>***</centre> Ветры, вырвавшиеся из тела бога, острыми лезвиями разрывали на куски её прекрасное тело, разнося вместе с собой её чистую кровь. Амос кричала на последнем выдохе имя, что мимо её воли поселилось в сердце и родило там целую бурю чувств. Смерть Архонта спровоцировала поток нечеловеческой силы, разрушавший всё на своём пути, даже его собственную башню. Барбатос видел, как остальные элементали, окружавшие здание, в панике метались вокруг него, но не могли ничего противопоставить необъятной силе своего господина. Но ему было отнюдь не до них, когда вниз, со слишком большой высоты падали двое людей, с которыми он был слишком сильно повязан для бездушного элементаля. «Высота опасна для них» Пусть он и сам вытолкнул их с вершины, когда заметил, как ранило бешенной энергией Амос. «Ещё немного, — Барбатос ринулся вслед, пробивая себе путь через неугомонные ветры, — если они упадут прямо на землю, это будет очень и очень неприятно!». У него не было времени на то, чтобы заметить, как вместе с рассветом небо приносит стойкие снежинки, окрашивая раскрытые границы города таким же красивым белым, как и некогда нежные волосы девицы. Рыцарь чувствует, как земля постепенно перестаёт приближаться со смертельной скоростью. Рагнвиндр ловко приземляется на ноги и перехватывает чуть замёршего барда на руки. И, вопреки всему, лёд открытого мира покорно тает, стоит ему подобраться к центру затухающего зарева борьбы. Тяжёлый меч отбросило гораздо дальше, чем его можно было бы увидеть среди руин старого королевства бури. — Это тот рассвет, который вы ждали больше всего, верно, мастер…? — приглушённо отзывается мальчик, проглатывая знатное имя разом с первым вдохом свежего воздуха. Какая разница, что он отдаёт гарью, металлом и противной пылью, если наконец позволяет по-настоящему дышать? Лира с почти неслышимым грохотом бьётся о почву вдалеке от всех оружий. На ней не хватает части. И всякий музыкант горько вздохнёт, когда увидит её порванные струны. — Рассвет, пробивающийся сквозь развалины этой уродливой башни? Определённо, — легко соглашается рыцарь, трепетно укладывая мальчишку, — Я думаю, тебе лучше обойтись без вопросов на этот раз. Сквозь жгучую боль мальчик поворачивает голову, чтобы присоединиться к сотням храбрых людей, встающих из-под завалов и наблюдающих, как камень за камнем падает их клетка. Пелена, стелющаяся белизной на глаза, не в силах помешать чудному обзору. — Просто потерпи немного, Венти, ещё не всё закончено, — шепчет Рангвиндр, совсем осторожно склоняясь над бардом, — Я уверен, твой ветреный друг сможет решить последнюю проблему. «Потерпи до того, как небо покажет первую птицу в полёте, дорогой наш Соловей». На руках мастера отпечатывается слишком тёмная кровь. Губы сами собой поджимаются от осознания, что их владелец не смог предотвратить.

***

«Этот малыш… правда ли он сможет нам помочь?» — рыцарь смотрел вслед уносящемуся бирюзовому оттенку. Он казался настолько крохотным, будто сам нуждался в защите, пусть и знал мужчина, какой силой тот смог напитаться. Но поток тёплого ветра унёс с собой все его сомнения: — Я потом покажу тебе, кто здесь «малыш»! — красноволосый бармен усмехнулся краями губ, отметив про себя, что следует быть аккуратнее со своими мыслями, лишь бы они не стали нечаянно озвученными. Пусть и совсем беззвучным шёпотом — этот Ветерок всё равно услышит. И следующими же словами он обращается к Декарабиану, вновь достигая почти самой вершины. — Если только став моей, вся твоя сила больше не будет вредить им, то для меня нет смысла раздумывать. — Барбатос постарался охватить всем бесформенным телом бушующую энергию. Только держать её оказалось гораздо труднее среди бешенных паникующих вихрей, которые раз за разом неприятно толкали Барбатоса. Больно. Ветры толкали его с самой настоящей болью. «Они потеряли всякий контроль, — мелькнула жалобная мысль, — Я их полностью понимаю: свобода на первый взгляд так страшна». — Но и вы меня поймите! — как можно заметнее он обратился к ним, — Чтобы прочувствовать свободу сполна, нужно уничтожить остатки тирании! Он обязательно покажет им, что можно жить по собственным правилам, а не существовать по чужим! Обязательно! Но, к сожалению, сейчас Барбатос лишь слышит исчадный вой в ответ — и никакой помощи в удержании грозной мощи не следует, не говоря уж об успешном поглощении. Они поймут и его, поймут и людей! Энергия заполняет всю его сущность и там же вспышкой разрывается сотнями потоков, отчего элементаль на миг теряет всякий контроль над ней. Ветреное тельце крупно вздрагивает от проходящих одним за другим ударов. Барбатос мечется в стороны, надеясь обойти злосчастных хулиганов, но его отбрасывает всё дальше. Он впервые начинает жмуриться от ветра, беспокойно замечая, как шар бури расширяется и деформируется. «Не дам», — со всех сил рвётся Барбатос вглубь нарастающего шторма, — «Не дам тебе разрушить то, что отныне будет процветать!» — Не дам! — Не дам заглушить их голоса! Не дам навредить, как ты навредил Амос! И лишь когда ему удаётся пробиться через названных братьев, элементаль останавливается прямо перед появившейся ледяной коркой. Она ловко неровными кусками охватывает всю энергию. А снизу начинает доходить глубокий волчий вой.

***

Ледяной крошкой выстелается путь под лапами огромного зверя. Снег сопровождает бегущую вслед за ним стаю. Люди с огнём в глазах и сжатыми челюстями смотрят на незваных гостей. Некоторые из волков брезгливо отходят, чувствуя практически физическое жжение. — Не волнуйтесь, — обратив голосом внимание на себя, Гуннхильдр уверенно подняла руку, — Снежные волки не станут угрожать новому Мондштадту. — Хотелось бы в это верить, только посмотри на их вожака, — произнесла тише стоящая рядом с ней глава Лоуренс, — но мы в любом случае отразим атаку. Венераре держалась за плечо, придерживая пальцами кровь. Гуннхильдр хотела бы помочь, но второй рукой она придерживала раненную в ногу девочку из чужого клана. И всё же, смотря на самого Волчьего Лорда, она с лёгкостью может сказать, что тот был чем-то серьёзно раздражён, подходя к поломанной башне. — Я чувствую остатки его элемента. Архонт Ветров так и не дождался нашей встречи, — громко рыкнул Андриус, заставляя лёд покрыть обожжённые низы, — Я не могу поверить, что тот, кто стал этому причиной, среди смертных. Покажись и прими мой вызов! — взвыл он, подняв морду вверх. Волк ударил по земле сильными лапами, кругом замораживая почву плотной коркой. Побитый кузнец вовремя отшагнул, подхваченный под руку подмастерьем. Охваченный нарастающей злобой на нового самоуверенного гостя, он взмахнул тяжёлым молотом, разбив приближающийся лёд. И бард посмотрел с некой гордостью, как перед Андриусом воплотился знакомый силуэт Ветерка. Не успел волк подумать на слишком осмелевшего кузнеца, как внимание его переключилось на форменный сгусток.

«Лети, лети далеко»

— Нет! Не может быть, чтобы какой-то жалкий элементаль одолел архонта, — на кончиках пальцев волка почувствовалось неведомое жжение, — Даже не смей смеяться надо мной, трус! Я призываю тебя показаться! — Никто не выйдет на твой вызов, — отозвался Барбатос, подлетая к Лорду ближе, почти касаясь холодного носа, — Здесь нет того самого «победителя», к которому ты взываешь. Свергли Декарабиана все эти люди, а я лишь помогал. Барбатос совсем неуважительно перевёл свой взгляд в попытке найти одного конкретного юношу, чей голос и музыка стали одним из ключей к этому рассвету. Бореалис неожиданно отошёл на шаг, ощутив чересчур жгучие потоки, обвивающие морду и конечности. Вестники позади поёжились от переглядок с побитыми и ранеными, но ещё упёрто стоящими людьми.

«Словно свободная птица»

Рагнвиндр осторожно провёл ладонью по плечу мальчика. Всегда он делает всё по-своему. — И не упоминай этого мерзкого имени при волках, Ветер, — Лорд оскалился в ответ на злостную боль, а после поднял голову выше, дёрнув ухом. Было видно в его ледяных глазах толику внезапного осознания, — Ветер… Вид людского клана, укрывшегося в волчьих снегах, оставил неприятный ожог на груди. Светловолосая девочка, отведя подальше тлеющую палку смотрела на случайно затесавшегося в стае волчонка. — Так это ты был тем, кто укрыл тех смертных от моих льдов. И вопреки всему, Лорд обратился лишь с одной единственной злобой — той, что не смог он сам поквитаться с заклятым врагом. Но место для отбившихся от Архонта он оставил по своей воле. Андриус не такой же дурак, каким был Повелитель Бурь. И прямо сейчас по его телу расползался неведомый огонь. Он мог бы поглотить оставшуюся мощь, пусть и возникнет болезненный резонанс рассеивания от её элемента, но незримое пламя заставило перемнуться с лапы на лапу, задавая вопрос: «Так ли они различны с падшим богом?». Декарабиан ведь был даже сильнее, пусть они и не смогли схлеснуться в честном поединке. То, что волк не мог столько времени прорваться через барьер, о некотором говорило. И пусть он не признает этого никогда. Уже тем более никогда. Глаза Ветерка снова метнулись к нему, задавая ему всё тот же немой вопрос, будто Андриусу правда было до него дело. Серебряная монета очутилась в руках у старейшины Лоуренс, что придерживал плечом одного из сокланников Гуннхильдр. Иней на металле быстро исчез от человеческого тепла. Тёмноволосый рыцарь бросил осуждающий взгляд на Рагнвиндра, что на рассвете держал одного из лидеров восстания. Андриус чрезвычайно смел и горд, но отнюдь не дурак. Сущность волков и людей слишком отличается. Он лишь опять глухо прорычал в короткой злобе, ведь Декарабиан был его главной целью, которой он так и не успел достигнуть. — Я принял решение касательно вас. — Без долгих задержек промолвил он, обращаясь к элементалю, словно это Ветерок здесь лидер. Словно это он… — Я не стану претендовать на его силу, ни земли. Люди и волки будут жить врозь. «До тех пор, пока ты не поймёшь людей, ты не сможешь быть для них королём», — понял Барбатос, полностью подтверждая то, что этого волка не интересует судьба сих дивных существ, — «Нет… им не нужен король». — Но Архонт Ветров пал, и ваш новый бог должен родиться на глазах всей стаи. — Лорд махнул хвостом, и под неизменно опасливые взгляды ледяной шар энергии начал спускаться с вершины башни, бесцеремонно проламывая её материал. Волк однозначно взглянул на элементаля, но в его мыслях крутилось совсем иное: «Бог… тот, кто проводит остальных к общему процветанию. Кто собирает около себя и ведёт через трудности. Тот, кто знает, к чему стремится». Барбатос встрепенулся в лёгком озарении. В воздух взлетели частички осевшей пыли, оказавшиеся прямо перед носом мальчишки, но на этот раз даже не заставив его пожмуриться. Любит же Ветерок гонять пыль рядом с ним. И на следующую секунду аловласый рыцарь лишь покачал головой. — Венти станет новым богом. — Уверенно заявил Барбатос, тёплым потоком приближаясь к барду. И его ни капли не смущало неоднозначное внимание со сторон. Гуннхильдр аккуратно передала почти бессознательного ребёнка подошедшему целителю, молчаливо переглянувшись с главой рыцарского клана. Свирепо бьющеяся энергия внутри ледяного барьера стала постепенно сжиматься. Андриус молча наблюдал, как столь отличные существа выбирают нового бога. Ему это кажется непостижимым: он ведь дал такую великодушную возможность этому мелкому элементалю забрать всю мощь. Старейшина Лоуренс тоже молчал, обдумывая многое, пока подувший мягкий ветер попытался стряхнуть застывшую кровь с до сих пор точащей раны. Он возразил бы, громко невоспитанно выкрикнул, как тогда в пустой таверне, что передать силу ребёнку — полное безрассудство. Однако этот юноша слишком хорошо справился c взятыми на свои неокрепшие плечи большими грузами. Небо расцветает, из рассветных желтоватых оттенков переходя к чистейшему голубому. Показывается первая птица в полёте, вид которой Венти ловит в памяти с неописуемым восторгом. Кажется, будто он дышит полной грудью, несмотря на зияющую рану двух стрел. — Венти, — мягко, почти что нежно и жалобно, произносит Ветерок, старательно подгоняя стекающую кровь обратно, — Я уверен, ты станешь лучшим новым богом и поможешь построить по-настоящему свободный город! Когда-то мелькала паршивая мысль, рождающая клубок невыносимо тяжестных для ветра чувств, о том, что человеческий — столь полюбившийся и привычный — голос может стихнуть. Не на секунду, не на день. — Прошу, Барбатос, — едва слышно откликается Венти, но для Ветерка он звучит громче всякой вьюги, — Забудь уже обо мне. Мальчишка улыбается краями багряно-красных губ, смотря столь туманно, и одновременно всё ещё ярко, что отклонившийся рыцарь Рагнвиндр тяжко вздыхает. — Я достиг, чего хотел. — Слегка наклоняет голову тот, медленно протягивая руку крохотному другу. Он вовсе не раздумывает, привычно оседая на ладони. Юноша внимательно следит за тем, как с небес в то же время спускается белоголовый орёл к самостоятельно выбранной им хозяйке. Гуннхильдр так же протягивает к нему руку. «О большем я уже и мечтать не могу», — переводит взгляд снова на ластящегося элементаля, растягивая искреннюю улыбку, — «Ты — смышлённый ветерок, ты понимаешь меня без слов. Но всё же… Барбатос, ты остаёшься ветерком, и я знаю, что ты любишь слушать больше всего». «И, знаешь… мы с тобой так похожи, но в одном всё же отличны, — думает он уже в третий раз и не говорит, — Ты волен, Барбатос. Ты всегда был волен, словно птица в открытых небесах. Я счастлив почувствовать хоть на короткие мгновенья, что такое твоя воля». Лупус Бореалис непривычно для себя же ждал с терпением, пока остатки бушующей бури соберутся в нечто контролируемое. Светло-голубой волчонок переглянулся со светловолосой девочкой, дивясь тёплой, но жгучей для зверей неведомой силе, исходящей от человеческого дитя. Венти бережно поднёс элементаля выше, прикрывая глаза. Барбатос всколыхнулся, но в следующий миг замер, касаясь юношеской кожи. Причиной этому стала льющаяся без лишних ограничений песня, которую мальчик всё же смог закончить тогда же, когда узрел первую птицу в вольном полёте. Как жаль, что бесчисленное множество остальных так и останется обрывками в ускользающих мыслях. — Повидай мир вместо меня, — зашевелились губы барда, игнорируя разросшуюся боль желанных вдохов. Всё и правда сработало: Барбатос любит его песни. И последняя строка, прокручиваемая в мыслях ещё раньше, словно новая подбирается сама собой. — Вознесись к небесам, — малыш подлетает к самому лбу юноши, — вместо меня. Внутри элементаля всё так неприятно треплется, когда он чувствует самый настоящий холод. Холод его кожи. И первым его порывом стала попытка согреть эти талантливые пальцы. Принести столь необходимое ему тепло… Плывучее, зовущее за собой в неизведанные ранее глубины доходит сожаление. Лира разбита — струны не играют. Багровый плащ разорван — спрятаться крохотному Ветерку негде… как бы он не хотел. Его песня стихла — сотни огоньков в чужих глазах уже горят. Почему его глаза же так холодны? Они стали таковыми, как его голос стих. Стих. Стих. Стих. Проходит всего небольшая вечность — не более, чем минута, — для содрогающегося элементаля в неудачных попытках успокоить всеобъемлющую боль. Самую настоящую боль, которую он когда-либо испытывал. И которую… когда-то путал с другой, фальшивой. И рядом не стоящей! Барбатосу, несмотря на всю его бездушную сущность, до жути… неприятно от разрывающей горечи. — Ты глупец, Ветер, раз думаешь, что смертный достоин занять это место! Ледяной барьер на утихшей буре раскрылся осколками, обнажая артефакт, сверкающий нечеловечески яркой бирюзой синего оттенка. И Барбатос немедля тянется к сему клубку по природе своей свирепо бьющейся энергии, грубо вырывая его из лап Волчьего Лорда. Аловолосый рыцарь отпускает холодное тело, отворачиваясь от молчаливо избранного бога. «Ты идиот, раз думал, что смертных так назвали ради забавы». — На самом деле слышит Барбатос. Глухо рычит Андриус в ответ на подобную наглость, наблюдая за тем, как потоки элемента резко становятся для него совершенно чужими. Столь тёплыми и живыми, что Волк отступает, и Ветер сам отдаляется от него. Отдаляется всё, что было ему так близко и знакомо. Сила издевательски переливается внутри Барбатоса, намекая на то, что…

Ему стоит разобраться в этом мире ещё немного…

Глаза юноши открываются — сам он спит.

Ему стоит попросить кого-то, кто хорошо разбирается в нём.

Лёгкие делают первых вдох, когда в них начинает нарастать неприятное ощущение пустоты. До чего же неудобно — почему он вдруг начал нуждаться в этом дыхании?

Ему стоит попросить кого-то, кто сможет показать ему, как работают струны.

Пальцы рук хаотично шевелятся, небрежно касаясь пушистого пера, принесённого ветром на рассвете. Лёгкое, немногим тяжелее воздуха, но до чего же надёжное и прочное. «Соловей, коснись же его… Оно будет олицетворением твоего орлиного духа». — «Оно станет твоими белоснежными крыльями… только коснись его. Коснись, и свободное тело легко примет их».

Ему стоит спросить кого-нибудь, кто покажет на дыру в груди.

Которую туманные глаза разглядеть не могут, но тело слишком громко вопит о ней. О двух стрелах, забравших блеск в голубых глазах, зрячих свободное небо, несмотря на преграды. Почему же они не могут видеть его теперь, когда буря разошлась над людьми? Юноша мгновенно взмывает в воздух первыми взмахами — Ветер хочет показать ему, как красивы облака. Как просто дышать на высоте, которую так полюбили птицы, насколько же много отсюда видно. Но почему-то сам он видит до позорного мало. В поле попадают только тающие снежинки и оглядывающийся морозный волк. Дождь отливает багряными каплями. Замечает спину аловолосого господина с глазами, встречающими рассвет. Он уходит вдаль, намеренно не обращая никакого внимания, и почему-то Барбатосу от этого становится неприятно. Неприятно до дрожи. Но разве это он дрожит или бледный мальчик? Люди смотрят на небо. Кажется, Барбатос слышит, как они наконец… смеются, но не может различить в толпе их победного смеха один очень звонкий и искристый. Один соловьиный свист, способный перебить орла. Он не помнит, как видел рассвет, когда слышал радостные крики людей. Сила болезненно переливается на кончиках бледных пальцев.

Ему стоило бы спросить кого-нибудь…

Почему появляется влага на глазах и почему он видит в отражении воды багрового дождя бирюзовый оттенок в них. — Мы встретимся позже, Ветер. И даже не думай о том, что я позволю воспользоваться подаренной мной мощью на вред волчьим землям! — доносит северный мороз до ушей.

Барбатос так хочет выполнить просьбу своего ближайшего друга, показавшего ему, что такое свобода.

Именно поэтому он берёт это звучное имя.

— Венти.

А в конце концов… он просто хочет разобраться в этом мире ещё немного…