обнаженные ключицы

      Гром бредет по мокрому асфальту в направлении дома. Дождь моросит неприятно, становится зябко от холодного, осеннего ветра, а ноги промокли насквозь. Где-то далеко лают собаки и плачут коты, шум машин провожает до знакомых дворов, печатается в голове, сливается с ветром. Луну перекрывают густые, черные тучи, и спасают только лишь блеклые фонари.       У Игоря на губах легкая улыбка, а в ногах будто бы по две пружины, словно ему вновь семнадцать, и он готов горы свернуть. В грудной клетке что-то тянет приятным спазмом, и Гром это замечает, но игнорирует, продолжает улыбаться уголками, думает, что хорошо, что его сейчас никто не видит. Такого счастливого. Точно за сумасшедшего бы приняли.       Прокопенко тоже почти счел его таким, но пару секунд и взгляд с высоты жизненного опыта, и Федор Иванович понимает, что дело совершенно в другом — их Игорек влюбился.       — Ну чего Вы такое говорите, — вроде как и пытался возмутиться Гром, но улыбка, чертовка такая, выдает всю подноготную. А Прокопенко со своим прищуром смотрит и сразу:       — И чего теперь? Когда ее к нам знакомить позовешь? — с улыбкой лукавой, на что Игорь только усмехается, а у самого внутри что-то цветет.       — Как только, так сразу, — увертливо отвечает Гром.       Да, Прокопенко его раскусил, да, Гром влюбился. Но только вот в кого именно и при каких обстоятельствах — другой разговор, и что-то подсказывает Игорю, что Федор Иванович к нему пока не готов.       И сейчас, пробыв в гостях пару часов и вновь окунувшись в это тепло семейного очага, Гром идет домой по сырой улице холодным вечером и чувствует себя, кажется, самым счастливым человеком в этом городе. Завтра — суббота, и он с самого утра помчит к Сереже, потому что они не виделись несколько дней, и Гром по своему Разумовскому так соскучился за это время, до невозможности.       В голове вертится мотив какой-то песни, карман хранит последние две сотни, и это удручает, но Гром машет рукой, будто отмахиваясь от собственных надоедливых мыслей, и хочет уже остановиться около ларька, купить поздний ужин. Телефон в кармане вибрирует, и Игорь стопается еще раньше — просто останавливается в нескольких метрах. Пес подбегает, обнюхивает и мельтешит под ногами, но Гром не обращает на него внимания, пока яркий экран слепит глаза в темноте переулков.       Приложение «Вместе» оповещает о том, что пользователь «Чумной Доктор» начал прямую трансляцию, и у Грома от этого внутри все переворачивается и ноги подгибаются. Страшно, неожиданно и тревожно, но он кликает, едва ли попадая трясущимися пальцами по сенсору.       — Если вы смотрите это видео, значит, полиция поймала меня, но это не значит, что все кончено, — звучит из динамика. — Вы прекрасно знаете, кто и как отравляет наш город — вот их адреса и их данные. Действуйте. Наш город теперь в ваших руках. Вы — Чумной Доктор.       Сердце падает вниз, бьется, дребезжит. В осколки. И Гром думает — нет, нет, нет, только не он. Доктора кто-то словил, чего не удалось сделать самому Грому, но для майора это настолько вторично, ведь в голове только лишь сбитое и с надеждой — только не Разумовский.       Лишь бы его адреса не было там.       И к трансляции прикреплена ссылка, Гром переходит по ней мгновенно, и на экране всплывает длинный список с именами, фамилиями, должностями и адресами. Пальцы дрожат еще сильнее, как от холода, но только от страха, он листает вниз, пока не доходит до буквы «Р». Надеется на то, чтобы выдохнуть со спокойной душой, но цепляется взглядом за знакомое — родное — «Разумовский, Сергей», и к горлу подкатывает ком.       Срывается с места, и ему бы сейчас в полицию по-хорошему, взглянуть в глаза тому, кто несколько месяцев держал весь город в страхе и смуте, но он быстро переходит на бег и направляется к ближайшему метро — лишь бы не опоздать.       У главного входа в офис «Вместе» тишь да гладь, может, от того, что здание находится где-то на отшибе, но Гром видит это, и от сердца будто бы отлегает на мгновенье. Марго на этот раз не встречает, внутри — тьма и полнейшая тишина, но Игорь думает, что лучше уж тишина, чем звуки забивающегося стекла, криков или огня. Лучше уж так. Лифт приходится ждать с вечность, а подниматься на нужный этаж и то дольше, и Гром почти сходит с ума все это время, чувствуя, как тревога переворачивает внутри все, бьет и кусает.       Он выходит из лифта, распахивает стеклянные двери, ведущие в кабинет Разумовского и… Пустота. Внутри никого, ни единой души. Майор проходит вглубь с опаской, не исключая, что это может быть засада, оглядывается, скользит взглядом по кабинету, но внутри и правда никого, Гром проходит к рабочему столу медленно и неуверенно. Стерильный порядок — как и всегда, будто бы тут никого и не было уже давно.       Напряженную и тревожную тишину нарушает звук массивных ботинок по паркету, и Грому становится страшно. Ему, в целом, часто страшно, но должность вынуждала скрывать это чувство под сменяющимися масками, так и сейчас, он лишь делает вдох — будто бы финальный перед чем-то масштабным — сжимает кулаки и оборачивается. Пара секунд, скользит по знакомому — родному — лицу взглядом, и этого хватает, чтобы понять — что-то не так.       Глаза.       Горят дико, золотом и огнем, радужка полностью заполнена желтым, и это меняет все, теперь кажется, что перед Громом совершенно другой человек, абсолютно не Разумовский. И уж точно не его. Он спускается дальше взглядом, ниже, по костюму, и все встает на свои места, Гром теперь понимает.       — Мое почтение, Игорь, — говорит Разумовский плавно и не громко, но совершенно не так, как говорит Сережа обычно. В интонации ноты совершенно другие, взгляд чей-то незнакомый, до ужаса хищный, и Игорь смотрит заворожено, потому что не может поверить.       — Ты с пеной у рта доказывал, что не являешься Доктором, — голос звучит ни холодным, ни удивленным, а полностью разочарованным, с горечью, оттенком предательства и боли. Гром ломается, надрывается прямо здесь и сейчас, рушится и исчерпывает себя полностью. Теперь нет уверенности ни в чем. Теперь Игорь не уверен, что способен на что-то.       — Да, да, знаю, — насмешливо отзывается Доктор, делая еще шаг в сторону Грома. Между ними всего пару метров, всего несколько шагов. — Отчасти это правда, поэтому я не удивлен, что ты мне поверил. Не подвело тебя нутро.       «Поверил» — выжигается в подсознании, как самая жесточайшая ошибка. Наверное, в этот момент у Игоря в голове щелкает что-то, установки сдвигаются, может, даже рушатся, и Гром думает только никогда больше никому.       — Что значит — «отчасти»? — спрашивает майор, но слова звучат сдавлено. Разумовский тянется в улыбке.       — Все полярно, Игорь, — говорит, будто бы даже с нарочитой тоской. Гром лишь хмурится. — Может, проснувшись завтра утром, я и не вспомню этой ночи. Забавно, не правда ли? Филантроп днем и линчеватель по ночам — весьма интересно.       — Зачем ты все это устроил? — Гром в пару шагов подходит к окну и тыкает пальцем куда-то вдаль, далеко в город, где уже начался настоящий мятеж. — Если ты все еще на свободе, то зачем нужно было это видео?       — Разве ты не понял? — кажется, с искреннем, удивлением, но все с той же насмешкой спрашивает Доктор, сверкая глазами. — Конечно же, в первую очередь, чтобы завести тебя сюда, ведь я был уверен, что ты, совершенно позабыв об осторожности, да и в целом обо всем на свете, первым делом помчишь спасать своего возлюбленного. Как же это трогательно, жаль, что завтра он ни о чем не вспомнит.       Игорь слушает, Игорь понимает и осознает, но так сложно думать о том, что Разумовский, стоящий перед ним, это совершенно не тот человек, к которому Гром прикипел. Оболочка одна — красивая, уже любимая и родная, и этого хватает, чтобы попасться на оптическую иллюзию, чтобы воспринимать их как одно целое.       — И честно говоря, знаешь, я и не думал, что эта Тряпка может к кому-то так сильно привязаться, — все еще насмехаясь, продолжал Доктор. — Но что было еще большим удивлением — ты тоже. Поверил, повелся на все это, как малый ребенок. Правда, Гром, если он — еще ладно, то от тебя вообще не ожидал.       — Ближе к делу, — вкладывая все усилия, цедит Игорь.       — Ладно, ладно, не заводитесь, товарищ майор, — Доктор делает несколько шагов к окну, становится рядом, слишком близко. — Но если вкратце, то я понял, что ваши-наши отношения с Сережей могут быть губительными и для него, и для меня. Ахиллесова пята иными словами, самая сильная слабость — ты. Но как ты думаешь — у Чумного Доктора должна быть слабая сторона?       — Ну и что же ты сделаешь? — голос выходит слишком низким, Гром складывает руки на груди. Доктор смотрит с прищуром и явным интересом, пока Игорь думает о том, как бы сильно хотел, чтобы все это превратилось в сон. — Убьешь меня, да?       — Догадливый, — констатирует с улыбкой. — А потом… Жаль, конечно, что ты этого не увидишь, Гром, но потом я превращу этот город, — легкий кивок в застекленное окно. — В его лучшую версию — без грязи, преступности и прочей гнили. Процесс уже запущен. Бежать некуда. И так получается, что ты — единственная помеха.       Гром смотрит внимательно в глаза напротив, пока внутри все холоднеет. Он вспоминает Сережу — своего Сережу — и думает, что если бы знал, что все так сложится, то обязательно остался бы чуть дольше, обязательно бы поцеловал глубже, обязательно бы обнял крепче и сказал то самое. Наяву, будучи в сознании и трезвости, сказал бы так отчетливо, что Разумовский бы запомнил надолго. Навсегда, может.       — Что будет завтра? Когда он проснется и поймет, что ты убил меня? — слетает с губ шелестом, а Доктор улыбается, будто только и ждал этого вопроса.       — Думаешь, поймет? Говорю же — он ничего не вспомнит, — говорит и поворачивается теперь полностью к панораме, так, что Гром видит лишь профиль, наблюдает за движением губ. — Ты не будешь брать трубки, не откроешь ему дверь, когда он приедет к тебе, и он будет считать, что ты просто исчез. А там, гляди, совсем расклеится и с ума сойдет — тогда-то и я подоспею.       — Сумасшествие, — говорит майор, а сам глазами внимательно за каждым движением, за каждым вздохом следит.       — Да? Только осознал? — все так же с иронией. — Я бы рад еще побеседовать с тобой, Гром, но время бежит, а мне, вроде как, еще нужно порядок в городе навести.       Игорь понимает с первых секунд, к чему все это, поэтому в следующее мгновение, когда из металлического рукава вылетает язык пламени, горячий и ослепляющий, то Гром следует к укрытию — в несколько шагов достигает широкого стола и оседает с боковой стороны. Огонь неприятно опаляет руки. Времени, чтобы понять, что делать дальше — несколько секунд, но стоит лишь выглянуть, сдвинуться на миллиметр, чтобы посмотреть, как близко подобрался Доктор, так огонь вновь летит прямо в лицо, в глаза.       Играть в прятки быстро становится скучным, а главное, что небезопасным, и Гром чувствует чужие шаги, чужое дыхание еще ближе и ближе. Вариант скользнуть в дверь, попытаться быстро, чтобы не попасть под огонь, кажется сомнительным, но единственным, потому что дальше — коридоры и комнаты, витрины и стекла, больше пространства, больше шансов. Игорь так и делает, и на этот раз огонь неприятно щиплет в районе шеи, создает шум в ушах и оглушает на пару мгновений. Гром скользит по паркету, бежит в неизвестном направлении и заворачивает за первый же попавшийся угол где-то между витрин.       Тишина гробовая, среди нее — бешеное сердцебиение Грома, которое заполняет все пространство, а еще равномерные и медленные шаги Доктора. С каждым новым шагом тревога в груди сильнее, а тело трясет больше, и Игорь старается проглотить страх вместе со слюной, вместе с остальными чувствами. И ощущение, будто все это впервые — и погоня, и нападение. Гром думает, что отвык за время, думает, что голову нужно отключить, как и все чувства. И двигаться только вперед — напролом.       Шаги рядом, шаги близко, Игорь льнет грудной клеткой к стене и выглядывает, едва ли показываясь из своей защиты. Гром понимает, что сбил Доктора со следа, тот стоит, повернувшись к нему спиной, и оглядывается по сторонам почти нервно — не может найти, не знает, где искать. Момент кажется идеальным для нападения, Игорь пересекает вмиг пару метров, пинает в спину со всевозможной силой, и тот падает совершенно растерянно, пользуясь этим, Гром подбивает запястье, попадает по механизму огнемета, а еще, кажется, сильно задевает, потому что слышит среди всего этого — вскрик и шипение.       Такая растерянность лишь на руку, Игорь хватает Доктора за локоть, там, где кончается съемный рукав, и вырывает встроенные механизмы, управляющие огнем, кидает их на паркет и топчет ботинком — те искрятся и бьют током минутно, но затем перестают работать. Капсула с огнем — таким едким и жидким, почти сюрреалистичным — в руках светится красивым золотым отливом, и Гром успевает среагировать в последний момент, отбросив ее подальше. В следующую секунду — яркий огненный взрыв, а дальше сильный и оглушающий звон разбитого стекла. Застекленные комнаты, лифт и витрины крушатся на тысячи, тысячи осколков, усыпая весь коридор. Некоторые, самые близкие, долетают до них, мажут по рукам и одежде, и Гром едва ли успевает прикрыть лицо ладонями.       Это все в пару секунд, и стоит только майору открыть глаза, как неожиданный удар, выбивающий воздух из легких, приходится куда-то в живот. Больших усилий стоит, чтобы не согнуться, но Гром держится, а от следующего уже уклоняется, бьет сам — куда-то в лицо. Быстро оказывается сверху — полностью блокирует ноги, а Доктор под ним извивается подобно змее, и каким бы ни был полезным и проработанным костюм — Гром сильнее физически, и это ему сейчас на руку. Почти все тело под защитой, мощной броней, поэтому майор бьет в лицо, не думая, не мешкая, а потом опускает взгляд вниз, заглядывает в глаза и теряется.       — Игорь… Я… — звучит очень знакомо, и Гром знает, Гром узнает. Кулак, зависший в воздухе, так и опускается на паркет рядом, а Разумовский смотрит внимательно прямо внутрь, куда-то глубже, чем в мутный майорский взгляд.       — Сережа… — у Игоря голос не звучит дрожащим, но гортань колеблется, а тревожный ком внутри пропадает, он смотрит на Разумовского, пока во взгляде мелькает надежда — совсем детская и уже Грому не присущая. Внутри все сворачивается в ком.       Гром начинает понимать все о слабостях, о которых ему говорил Доктор, потому что одна из них лежит сейчас под ним, смотрит внимательным и теплым взглядом. У Игоря от этого что-то расцветает, будто бы оживает, возвращается.       Слабость — минутная — и все на кону. В следующее мгновенье уже Гром оказывается прижатым в пол, а Доктор сверху, и хриплый, совсем незнакомый смех льется из его рта, выходит таким нервным и хриплым, что грудная клетка болезненно надрывается. Но он выходит искренним — искренне жестоким, неприятным, и Гром понимает, что смеется он над ним.       — Это то, о чем я говорил, — сквозь истеричный смех на выдохах цедит Доктор. — Ахиллесова пята. Гром, а тебя, оказывается, так легко обмануть, обвести вокруг пальца, лишь сделав трагичное личико.       Игорь дышит тяжело, Доктор сверху и прям на груди, и вздохи получаются неполными и хриплыми. Руки в перчатках замыкаются на шее Грома, Разумовский сдавливает с силой, и в какой-то момент воздух заканчивается вовсе. Майору кажется, что это конец — бесповоротно. Золотистые глаза прожигают дыру взглядом, Игорь накрывает руки Разумовского своими, пытается вырваться из хватки.       Слышится хруст, когда Гром бьет коленом куда-то в поясницу, и Доктор прогибается от боли, Игорь понимает — не рассчитал. Меняет позиции быстро, пользуясь моментом, спихивает с себя Разумовского, отталкивает грубо, так, что тот пролетает с полметра и падает на спину, стонет, шипит от боли. Игорь теперь — нависает сверху, смотрит с нескрываемой горечью, обводит взглядом полностью и досконально, и даже несмотря на то, что произошло сейчас между ними, внутри что-то неприятно колет, и Грому, кажется, больно.       Щелчок. Взгляд в пол. Глубокий вздох. Не думать.       Дальше Игорь действует будто бы на автомате и очень быстро — вынимает ремень из шлевок, обвивает им запястья Разумовского и туго затягивает, не давая возможности каким-либо движениям. Картина перед ним должна, может, вызывать жалость, но Гром смотрит и чувствует пустоту, тянущую и болезненную. Подхватывает Разумовского за локоть — не слишком сильно сдавливает — и ведет того обратно в кабинет, в то же время набирая Прокопенко. Не думает, будто забывает, что у того сегодня выходной, поэтому слегка удивляется расслабленному и доброжелательному приветствию на том конце, а потом вспоминает — виделись же пару часов назад.       — Федор Иванович, я… — облокачивается на стол во время разговора по привычке, на стол Разумовского, пока тот сидит у подножья, перемотанный скотчем на несколько раз в ногах.       Гром смотрит внимательно — на хищный прищур, на багровую кровь под носом и на щеках, на тихо и мирно вздымающуюся грудь. Игорь думает, что даже этот Разумовский заставляет его чувствовать что-то странное в районе солнечного сплетения, потому что в голову лезут воспоминания, и он не может им противиться. Думает — а что, если… Если быть рядом, если помочь, если укрыть от всех и уберечь.       Он тебя убить пытался, Гром.       Садится на корточки перед ним, касается подбородка, заставляя чуть поднять голову и посмотреть в глаза. Блестящие, с позолотой, кажется, что совсем незнакомые, но если вглядеться и поискать — Сережа где-то там. Глубоко, внутри, как в заточении, без возможности к выходу и к спокойной жизни, сидит, подобно принцессе в объятиях дракона.       Но Игорь, правда, не спасатель. Он полицейский, его дело — узнать, поймать, посадить. В его обязанности не входит лечение искалеченных душ. Он попробовал единожды и прокололся, но Гром на своих ошибках учится, на грабли больше не наступает, поэтому поднимается резво, взгляд отводит от манящих глаз и скользит по статуям. Вдыхает запах волос мимолетом — думает, что в последний раз, а ведь он также пахнет, в точности.       Хочется еще чего-то напоследок, желание чисто физическое — прижаться, обнять, пустить пятерню в волосы и оставить поцелуй на лбу. Гром быстро понимает, что все это нужно было адресовать тому Сереже, в тот день, а сейчас уже поздно, сейчас уже все выйдет липовым, с едким презрением, болью, с жадной ненавистью. Поэтому он смотрит, обводит силуэт по контуру со стороны и отходит дальше, чтобы больше не тянуло.       Ни-ко-гда.       — Я поймал его, — говорит на выдохе в трубку, и по ту сторону слышится тревожное восклицание.       Но Гром замечает только улыбку, пляшущую на губах Разумовского.       — Вызывайте отряд к офису «Вместе», — говорит, не прерывая зрительного контакта.       Разумовский смеется хрипло, смеется так, как не положено смеяться проигравшему, и это Грома сбивает, этот маниакальный смех пугает по-настоящему, выбивая из-под ног землю. Игорь прикрывает глаза, в голове — не думать, не смотреть, не трогать. Осталась финишная прямая — просто дождаться полиции, совсем немного перетерпеть, совсем чуть-чуть.       Долго.       Бумажная волокита и опросы длятся долго — в полицейском участке Гром до самой ночи. Он смотрит, как уводят Разумовского в изолятор — самый дальний, отчужденный. Тот на прощанье ему улыбается, оголяя зубы, смотрит внимательно блестящими глазами, кивает зачем-то, и Игоря мандражит. Ему невыносимо тяжело. Ему больно. Он взгляд опускает, прячет между столами, эмоции приструняет, чувства — внутрь.       Все окончательно встает на свои места, когда двери полицейского отдела захлопываются, и Гром падает в объятья улицы и ветра. Теперь вокруг тихо, даже не смотря на шум улицы и людей, теперь вокруг тихо по-настоящему. А внутри щемит болью и пустотой, Игорь возвращается к прежней жизни, у него удостоверение греет карман, возвращенная должность означает возвращение рутины. Но только рутина в последние пару недель у Игоря уже не та, где поймал, избил и посадил, а та, где притянул к себе, поцеловал в рыжую макушку и вдохнул запах шампуня. Перестроиться будет сложно, Гром это понимает, потому что Сережа — неотъемлемость, Сережа — часть жизни. Был ею. Был.       Сережи нет, как и Чумного Доктора уже нет, а остается только кто-то иной и чужой. Игорь его никогда не знал, и знать не хочет. Хочет Сережу — старого, ласкового и робкого, но смелого до безумия. Хочется того, кого уже нет.       Он думает, что это конец. Но там, где точка, легко может появиться и запятая. Гром видит Лешу недалеко от участка. Окликает громко и как-то нервно, понимает, что тот совершенно не хотел быть замеченным кем-то.       — Ты чего тут забыл? — спрашивает, когда мелкий останавливается в полуметре от него. У того взгляд испуганный немного и разбитый полностью, и Гром понимает — Леша все знает.       — Увидел видео и решил проверить, — говорит честно, и это откровение дается ему с трудом, потому что голос немного подрагивает, потому что Игоря он все еще слегка боится, а Грому от этого еще паршивее. — Это он, да? Сережа?       — Да, — честно отвечает майор. Не видит смысла врать. — Мне жаль.       Леша кивает, будто бы «мне тоже», но не произнося этого вслух. Еще он смотрит по-взрослому, так, как не должен смотреть шестнадцатилетний ребенок. Смотрит с присущей взгляду печалью и скорбью, а у Грома от этого взгляда сердце вдребезги. Потому что не должны дети так смотреть.       — И что теперь будет? — спрашивает Макаров.       Гром понимает, что вопрос звучит не как: «что теперь будет в целом?», а больше как: «что теперь будет со мной и с тобой, раз его больше нет?». А Игорь не знает, если быть честным. Он старше Леши в два раза, он умный и взрослый, он решает проблемы и спасает город от сумасшедших маньяков, но сейчас, глядя в глаза ребенку, стоящему напротив, он действительно не знает, что делать дальше. Он треплет его по волосам мягко и нежно, как тогда. Улыбается натянуто.       — Знаешь, малой, — старается звучать не измотано. — У меня, конечно, нет крутой приставки, но я могу купить нам по шаве и проводить тебя до приюта… А то беспокойная сегодня ночка. Идет?       Леша кивает растерянно, слегка неуверенно, но кивает, и Грому достаточно, он касается чужого плеча мимолетом, кивает, приглашая. Они бредут по улице, не переговариваясь, даже не переглядываясь. Тишину вполне разбавляет звук машин и жизни, мигалки и сирены, остатки пожаров и былого мятежа, и кажется, что среди всего этого места для простых разговоров просто не остается. Мальчик ест быстро с долгого голода, Игорь наблюдает внимательно. Лешу как-то жалко уж шибко, больше, чем себя.       Гром дает себе обещание, что обязательно что-нибудь сделает, подумает и придумает, как малому помочь. Не сегодня и не сейчас, но это случится непременно, потому что таким, как Лешка пропадать нельзя. И Гром, правда, не даст этому случиться, из кожи вон полезет, но что-нибудь сделает, чтобы все у Макарова нормально было.       — Спасибо, Игорь, — звучит, когда они останавливаются у входа на территорию. Гром кивает мимолетом, но понимает, что это «спасибо» не только за поздний ужин, а за все в целом. Поэтому секундой позже кивает значительнее.       — Да не за что, — пожимает плечами, видит, как мальчик измученно улыбается уголками. — Номер мой есть? Перепиши, — и начинает диктовать по памяти. — Звони, если будут проблемы, хорошо? Помогу, разберемся.       Звучит уверенно, что Леша не может не верить. И кивает. Затем сразу скрывается за высоким забором, в темноте быстро теряется из поля зрения, но Гром слышит, как хлопает дверь, понимает, что все в порядке и только после этого разворачивается и уходит.       Оставаться одному, вот так, наедине со своими мыслями оказывается очень сложно. И, казалось бы, как долго тянулось это самое одиночество, как долго Игорь к себе никого не подпускал, а сейчас вот вся защитная стена порушилась, и он будто бы вернулся на исходную линию. Теперь все придется выстраивать заново, но Гром знает, что в этот раз не допустит той ошибки — не привяжется, не доверится, не почувствует тепла. Кажется, для него действительно лучше быть одному.       Он скользит по петербургским улицам, меж дворов и домов, возвращаясь к себе. И будто возвращаясь в самое начало, на несколько недель назад, на старт. Хочется, конечно, сказать, что привычный двор и ветхая парадная выглядят неизменно и наталкивают на уверенную фантазию о том, что последних недель не существовало вовсе, но Гром понимает, что все это — не больше, чем самоубеждения, безвкусное плацебо. Потому что изменился в первую очередь он сам — видно и понятно. Неясно, что делать с этим, но Гром уверен, что он что-нибудь придумает. Нужно только чуть-чуть времени.       Он останавливается возле входной двери и уже тянется ключами к замку, как поднимает взгляд, и сердце пропускает пару ударов. Тело идет мелкой дрожью, а ноги в миг становятся легче, будто бы ватными, слегка подкашиваются. Игорю кажется, что еще несколько секунд, и он потеряет сознание, отключится прям здесь, на лестничной клетке. Сбитое дыхание разрезает колючую тишину.       У входной двери стоит широкая, плетенная корзинка с букетом темно-алых роз и неизменной запиской.