обнаженные ключицы

      Гром просыпается от того, что ему невероятно жарко. В целом, у Разумовского всегда какая-то легкая прохлада в кабинете тире доме, иногда даже чересчур холодно, но никогда не душно. А сейчас отчего-то жар обхватывает ладонями горло Грома, заставляя задыхаться.       Тело слегка ломит от неудобного положения — Игорь заснул вчера, почти сидя, даже не заметив, как сон моментально зацепил в объятия. На коленях же растекся Разумовский — иначе это нельзя назвать. Склонив голову к плечу Грома, Сережа заснул, а позже переместился ниже, обхватил руками колени майора, положив на них голову. Не понятно, у кого из них положение более проигрышное.       Разумовский распахивает глаза стоит Игорю только сдвинуться на сантиметр, и Гром думает, что у того очень нежный и чуткий сон. Сережа смотрит снизу вверх, уже полностью уложив голову на колени Грому, и, кажется, не собирается вставать. Только бурчит сонно и немного капризно.       — Ты шумный во сне, говоришь много, — отчего-то осевшим, едва звучащим голосом. — Ой, что с горлом? — вопрос, скорее, риторический.       — Сипишь, — пауза, которая кажется Игорю слегка неловкой. — Ты горячий, и с тобой жарко спать. Заболел?       Гром сразу вспоминает, как они вчера вышли на улицу в футболках и мерзли минут двадцать, пока ждали такси. Сам он, конечно, имея отличный иммунитет, что его никакая зараза не берет, чувствует себя неплохо, но Разумовский красный, с жаром и больным горлом, и это почему-то волнует.       Когда Сережа поднимается на ноги и делает шаг, отшатываясь, едва ли не валится на пол, то у Игоря что-то щелкает. Он удачно ловит его на локоть и сажает на диван, рядом с собой, и пока Разумовский слабо и медленно что-либо соображает, прижимается обветренными губами к бледному лбу. Тот сначала дергается от такого резкого жеста испуганно, удивленно, а затем, понимая, что опасности нет, плавится под губами и прикрывает глаза.       — Точно температура, — серьезно констатирует через секунду Игорь.       Он оглядывает Разумовского еще раз, но более внимательно и тщательно — красные глаза и нос, к щекам тоже бьет нездоровый румянец, контрастирует с завсегда бледной и блеклой кожей. Сережа выглядит так хрупко и беззащитно в данный момент, будто распадется на части, если к нему прикоснешься. Он сильный, Гром это знает. Но не сейчас.       Игорь думает, что Разумовский не выздоровеет, если на него просто взглянуть, поэтому поднимается на ноги и делает шаг в направлении двери, но цепкие пальцы, обвившее запястье, не дают пройти дальше. Гром оборачивается, смотрит на Разумовского с легким удивлением, больше непониманием. Тот жмет плечами.       — Не уходи, — сломано произносит он все еще донельзя не своим, больным голосом. — Пожалуйста.       — Я же это, — начинает Гром, нахмурившись. — Просто в аптеку, за таблетками. Жар нужно сбить.       В следующее мгновение уже майор не поспевает за всем сразу, потому что Сережа подрывается как-то быстро и резво, делает шаг вперед и почти впечатывается в Игоря, а затем обхватывает его тонкими руками, цепляется сильно, намертво и без слов заключает в крепкие и чувственные объятия. И Гром будто бы пропадает. Он теряется по началу — не понимает вообще ничего, попадает в вакуум, в котором даже объятия Разумовского не ощутимы. А затем смена резкая, и рецепторы оголяются в раз, все становится слишком реальным, как когда выныриваешь из-под воды и начинаешь лучше слышать.       Когда его в последний раз кто-нибудь обнимал?       Он не знает, не помнит просто. И от этого сами объятия кажутся чем-то чуждым и совсем непривычным, Гром безвольно зависает на несколько секунд. Проходит примерно вечность, когда понимание освежает и бьет в виски. И Игорь делает это тоже — хватается, хватается за Сережу, как за спасательный круг, сжимает его в объятиях, чтобы лучше чувствовать, чтобы понимать. Потому что это необходимость.       — Спасибо, — Гром лепечет это на ухо Сереже, который уткнулся лицом в его шею и обмяк в объятиях.       Разумовский не спрашивает за что именно, и Гром думает, что поэтому Сережа ему и нравится. Потому что Разумовский — спасение, полное и безоговорочное, потому что с ним Гром ощущает возвышенность, и это все так чуждо, но так цепляет, что хочется, хочется, хочется. Хочется Сережу под боком, чтобы не терять таких — наконец-то — ярких чувств, чтобы больше не терять ощущение жизни, чтобы действительно были силы на что-то, и эта тяга настолько сильная, что сопротивляться уже не хочется, и Гром поддается течению, падает в объятия судьбы.       Не понятно, сколько они так стоят, пока Игорь не отстраняется. Он заботливо усаживает Разумовского на диван, накидывает на него плед, чтобы того перестало трясти.       — А аптечка в столе есть, — говорит Сережа, кивая на свое рабочее место. — Третий ящик, там все необходимое.       Гром кивает, слушается, идет за лекарствами. Пока ходит, Разумовский ложится на диван полностью, поджимает ноги, потому что плед короткий и не укрывает босые ступни. Игорь берет воду в автомате, несколько разных таблеток выдавливает на стол, уже по памяти знает, что для чего, потому что приходилось сталкиваться не единожды. Тянет Сереже воду и скармливает таблетки, тот послушно принимает.       Майор садится обратно на диван, скользит рукой под одеяло и тянет Сережу за босую лодыжку, заставляя разогнуть ноги, а затем быстро цепляет на них темные носки. Поправляет резинку, но не убирает ладони, оставляет их сверху, едва ощутимо гладит рваными прикосновениями по голени. Разумовский прикрывает глаза, почти мурлычет и плавится от наслаждения, но больших сил на проявление эмоций нет, болезнь и сонливость берут свое. Таблетки начинают действовать и дрожь унимается.       — Засыпай, — тихо, даже почти шепотом говорит Гром. — Все будет в порядке. Спи.       — А ты? — уже в бреду, почти провалившись в сон, лепечет Разумовский слабым голосом.       — А я буду здесь, — последнее, что слышит Сережа перед тем, как уснуть.       Игорь смотрит на мирно спящего Разумовского и будто бы впервые ни о чем не думает. Нет, это совершенно не та глубокая, тревожная и тянущая пустота где-то под солнечным сплетением. Это безмятежность и спокойствие, которое накрывает с головой, убаюкивает, дает глупую, но уверенную надежду в том, что все хорошо и будет еще лучше. Не обоснованно. Но нутром Гром чувствует и верит. Верит Сереже, верит себе — это кажется правильным.       Все вокруг — хаос и раздор, но, то небольшое, что заключено в этой комнате на вышке небоскреба, кажется безоговорочно правильным и безукоризненным. Гром смотрит из-под прикрытых ресниц. Внутри разливается тепло, греется, вылизывает душу, обволакивает огнем. Безопасным огнем.       Так пролетает несколько дней, пока Сережа не приходит в порядок. Гром настойчиво заботится и пичкает его таблетками, почти не отходит от кровати, иногда включает фильмы на большом экране, чтобы не было совсем скучно. Пробует готовить, но хорошо получается только горячий чай с лимоном, поэтому быстро оставляет эту затею, а еду Разумовский заказывает в доставках.       Они спят вместе, и это вроде что-то негласное, без вопросов. Разложенный диван оказывается вдвое больше, он просторный и мягкий, и как далеко они друг от друга не засыпают, хоть на противоположных углах, просыпаются всегда рядом-рядом. Разумовский ластится к Грому, укладывает голову на широкую грудную клетку, а тот лишь утыкается носом в рыжую макушку, обнимает Сережу поперек талии и чувствует безопасность.       С одной стороны будто бы оба понимают, что к этому шло и вело, а с другой осознают, что рано или поздно разобрать полеты все-таки придется, но каждый оттягивает этот момент дальше и дальше, и у них вроде получается.       Через несколько дней Разумовский приходит в себя, выздоравливает и выглядит значительно лучше, но ничего не меняется — Гром все еще остается у него, успевает завести свою зубную щетку, они делят одеяло на двоих и греются друг об друга в прохладные ночи.       Разумовский говорит много, быстро и долго — Игорь только замечает это. Не сбивчиво, а чисто, речь красивая и поставлена, и Гром думает, что это от того, что рядом с ним Сереже комфортно, и он не думает о том, что и как будет лучше сказать. У Сережи порой горят глаза как-то невероятно, когда он говорит об определенных вещах, и Игорю это нравится слишком. Еще ему нравится открывать эти новые грани — узнавать, пробовать, чувствовать Разумовского полностью, впитывать в себя, зачем-то запоминая каждую секунду и каждую деталь, будто бы волнуясь, что раз-два, и тот исчезнет.       Сережа обнимает его у дверей, и это кажется чем-то уже пройденным и от того довольно привычным, но затем он мажет губами в уголок губ Игоря, и это уже новое. Проходится так быстро, оставляет легкий поцелуй и отстраняется, делает это все с такой простотой, что Гром даже думает пару секунд — может, ему показалось? Ступор накрывает, и это не остается незамеченным для Разумовского.       — Ой, — теряется тот. — Извини… Если это лишнее, просто я думал… Черт.       — Ты… — начинает и сразу прекращает. Что-то выбивает воздух из-под ног, в горле встает ком, а тело мандражит. «Взять себя в руки, прекратить, преобладать» — в голове пластинкой. — Хватит уже извиняться за все подряд.       — Не злишься? — будто бы даже с недоверием спрашивает Разумовский и слегка хмурится, Грому кажется, что эту привычку Сережа перенял у него. Игорь смотрит еще пару секунд, вглядывается, а потом шумно вдыхает, устало потирая переносицу.       — Иди сюда, — и не дождавшись ответа, притягивает к себе, обнимает сильно, будто пытаясь вложить в этот простой жест всю теплоту и нежность, и Гром уверен, что Разумовский все это чувствует. Одной рукой останавливается между лопаток, другой на затылке, вновь вдыхает запах волос и с ума от него сходит. — Нет, конечно. Не злюсь.       И Сережа, правда, верит. Потому что иначе просто нельзя.       Игорь целует совсем по-другому — боясь ошибиться будто. Разумовский это понимает ночью того же дня, когда они уже вместе ложатся спать, когда в темноте чувствует мягкий поцелуй на своих губах, осторожный, но Сережа сам по себе уже настолько податливый, что углубляет, перехватывает инициативу на время, целует мокро и горячо. Игорь, явно не ожидавший настолько и так сильно, теряется на мгновенье, но лишь секундно, а затем отвечает умело, вместе с этим скользя руками под футболку Сережи. Тот всегда спит в одежде, Гром — чаще без.       Игорь стягивает футболку, но в кабинете тьма, и только лишь свет с улицы позволяет оглядеть острые очертания, но это настолько мало для Грома, чертовски мало.       — Марго, включи подсветку, — громко, но хрипло, со сбитым дыханием командует Гром, на что Разумовский улыбается — оголенно, лукаво и довольно, словно лиса.       Над статуями, что занимают почти половину стены со стороны рабочего стола, загорается приятно желтая подсветка, льет приглушенный свет, и очертания Разумовского будто бы обведены огнем по контуру. Игорь видит Сережу и почти сходит с ума от такого.       Разумовский красивый.       И Гром знает — эта мысль является истиной в последней инстанции, это аксиома, безоговорочный факт. Сережа очень красивый — Гром думает об этом, когда скользит взглядом по аккуратным, слегка выпирающим ребрам, когда обводит глазами линию талии, когда соединяет родинки на бледной, молочной коже, когда поднимается вверх по оголенному телу и читает чистейшее наслаждение и желание во взгляде.       Гром приподнимается, скользит пальцами по острым, обнаженным ключицам, а затем ведет по ним дорожку поцелуев, вылизывая впадинку под кадыком, и Разумовский от этого дышит сбито и рвано.       Игорю нравится, нравится, нравится. Нравится тело Разумовского сверху на своих бедрах, нравится скользить руками под резинку штанов, дразнить уже такого разгоряченного и просящего Сережу, нравится давать то, чего он хочет. Стоны, всхлипы, вздохи Разумовского тоже пиздец нравятся. Нравится то, как он просит — сначала начать, а потом не останавливаться, и эти просьбы летят в память навечно, Игорь уверен, что такое не забывается.       Когда Разумовский падает на матрас обессилено, переворачивается на спину, дышит тяжело и шумно, и щеки от этого обильно краснеют, то Гром думает, что эту картину тоже хочется запомнить навечно. В ней хочется остаться подольше. Это невозможно, поэтому все, что остается Игорю — накинуть на Сережу легкий плед, потому что по офису гуляет сквозняк, и Разумовский может вновь заболеть. В ответ на это Сережа двигается к нему, опускает голову на грудь Грому и слушает учащенное сердцебиение — почему-то кажется, что так нужно.       Игорь одним движением заправляет прядь рыжих волос, что лезут Сереже в глаза, за ухо и мягко целует в затылок. Возвращает руку на острое плечо и аккуратно поглаживает горячую кожу до тех пор, пока Разумовский не засыпает.       Порой Гром разговаривает во сне, довольно отчетливо и разборчиво, хоть и не громко. Сережа слышит это всегда, также он слышит это в ту ночь, когда просыпается в темноте. Игорь лепечет что-то и улыбается сквозь сон так, как не улыбается никогда, по крайней мере, Разумовский еще ни разу не видел Грома таким. Среди всего Сереже удается выцепить свое имя, он настораживается, прислушивается еще сильнее и смотрит внимательней.       Через поток ясных, но бессвязных слов слышится еще что-то важное, скользит, выходит со вздохом сонным голосом, зависает в воздухе, касается слуха Разумовского и растворяется быстро, словно его и не было, будто Сережа сам себе это придумал только что.       Это что-то похожее на «люблю», которое проволокой обвивает Разумовскому шею, сдавливает кадык так, что дышать сложно, дышать невозможно, и он хрипит, но больше не может поверить, не может. Думает, что это галлюцинации на почве его помешанности на Громе, думает, что это одна из побочек, но врать себе надоедает быстро, и он ощущает, понимает, что это было. Лицо замирает страхом и ужасом, глаза горят, светятся, радужки в темноте переливаются желтым, и он понимает, что на утро это воспоминание исчезнет из головы до следующей ночи. Осталось только дождаться рассвета.       После одиннадцати дней вместе, в одном небоскребе и высоко над землей, Гром говорит, что ему нужно ехать домой. Улыбается, тянет в объятия, говорит, что нужно подышать воздухом и вернуться к делам, говорит, что как бы хорошо ему не было с Разумовским, нужно возвращаться в жизнь. И Сережа понимает, не обижается, а только лишь кивает, потому что у него самого за эти дни снеслось полсотни встреч, пока они с Громом… были вместе.       К тому же, все нормально — Игорь говорит, что позвонит, как будет дома, обязательно заедет на днях еще раз и вновь вернется к Сереже на целые выходные, которые должны наступить через пол недели.       И среди всех слов Гром врет только единожды — потому что нет желания покидать Сережу. На самом деле, «возвращаться к жизни» не хочется от слова совсем, и Игорь мог бы до конца дней быть в этой высотке, питаться доставкой и держать Разумовского у себя под боком.       Но с самого утра в новостной ленте скользят новости о Чумном Докторе, который сжег казино «Золотой Дракон» вместе с его хозяином и со всеми находящимися там заживо. Это возвращает с небес на землю, охлаждает Грома, и он понимает, что нельзя просто скрыться от всего этого в башне Разумовского, нельзя прятать голову в песок, и совесть начинает поедать изнутри. Он помнит, как сказал себе, что точно раскроет это дело и поймает Доктора, и ощущение, будто сейчас самое время.       Игорь понимает, что Разумовский узнает об этой новости тоже, как только двери лифта за ним закроются, но хочется отгородить Сережу от всего этого, оттянуть момент, когда тот вновь выронит из рук телефон и лицо исказится страхом. Хочется уберечь.       Гром обнимает и оставляет поцелуй при прощании, и это все еще чувствуется непривычно, но от этого не менее приятно, и Разумовский упивается, поднимается на носочки, вновь углубляет и не хочет отпускать. Игорь улыбается солнечно сквозь поцелуй, отстраняется, улыбается еще шире, от этого так тепло-тепло внутри. Щелкает Сережу по носу по-ребячески, а затем сразу оставляет там же, на кончике веснушчатого носа, легкий, маленький поцелуй.       Пока добирается до дома, то думает слишком много, оставшись наедине со своими мыслями впервые за долгое время. Собственная квартира кажется чем-то чужим, не оставив и толики былой уютности. На подоконнике завядшие цветы.