Небесный дом

— Ты уничтожаешь так много, что призвала бога разрушения, — сообщил Нане Арахабаки. Нана равнодушно вынула ещё одно платье из комода и швырнула его за спину. — Остановись, моё влияние для города не полезно. — И чем же? — фыркнула Нана, продолжая швырять старые вещи в огонь. — Йокогама стояла при тебе прочнее, чем без тебя. А что там межмировое пространство тонкое, так все способные к перемещению существа бегут оттуда, — Арахабаки повёл тем, что было отдалённо похоже на человеческое плечо. Они оба знали, что это правда. Грани между мирами в Йокогаме были тонкие, выяснили, спасибо семье Джессо, которую туда и на верёвке нельзя было затащить. Способности Неба Маре глючили, даже богов немного коробило. Способность Маре слишком уж была похожа на возможности Книги, так что Нана постаралась удержать контакт с леди Камелией Джессо любыми способами. Нана, выросшая на жуткой смеси религиозности и физики, связь прослеживала легко: Маре — море — приливы и отливы — луна. А уж о том, что несмотря на то, что знаком лично с некой Хранительницей Книги был Арахабаки, путь к ней должен был провести именно «Тигр лунного света», Нана знала всегда. — Нана, ты дом сожжёшь, — осторожно коснулся её плеча Арахабаки. Ладонь у него, вопреки всему, была холодная. Нана ослабилась. Пусть радуются, что дитя гравитации и человека, съевшего полукровку во вполне обычном смысле, спалит только дом, а не город или мир! — Я его и так сожгу, — постановила она. — Вот каким образом я могла влюбиться в такого мудака? — Нана задала вопрос в воздух, вытягивая из тайника (не своего, свои она прятала лучше) пистолет. — Ладно бы была совсем молодая и глупая, но мне же было далеко за двадцать! — Вообще не возраст, — фыркнул Арахабаки. — В твоей семье теперь уже традиционно доживать до второй сотни. — Одно поколение и уже традиции? — закатила глаза Нана. — Не смеши меня. — А вообще у тебя вкус твоего дяди, — заметил Арахабаки, хотя было видно, что слово «брат» его слегка покоробило. — Блондин, мутный и связан с чем-то незаконным… В мафии… И на этом сходства заканчиваются в принципе, даже по ощущениям не похожи, но сходства есть. — закончил Арахабаки. — Он хотя бы не пытался тебя убить… — Слабое утешение! — рявкнула Нана, швыряя в огонь пистолет. Металл быстро погнулся и в конце концов расплавился — пламя Неба, присыпанное божественной силой, горело очень весело. — Я не общаюсь ни с одним из своих знакомых из университета. Я грёбанный астрофизик! Я могла бы ракеты в космос запускать! Арахабаки увернулся от полетевших во все стороны искр, хотя мог бы и не уворачиваться. — Ты и сейчас можешь, в принципе, — напомнил он. — И даже если бы ты астрофизиком не была, то могла бы, — Нана швырнула в него альбомом с фотографиями со своей первой свадьбы. Альбом пролетел сквозь него и упал прямо рядом с лужицей металла, оставшейся от пистолета. Постояли молча у костра. — Каким был мой дядя? — спросила Нана. — Если у него такой же вкус, как и у меня. — … Странным, — ответил Арахабаки. — Пойми, он умер, когда Чуе было пятнадцать. Я тебе больше скажу, Чуя и его… напарник убили его собственными руками. Это с Полем Верленом нам пришлось повозиться… — Я и дядей его твоим зову больше из-за Верлена, — продолжил Арахабаки. — Тот так фиксанулся на их с Чуей родстве, что Чуя в отместку на все надоевшие «младший брат» стал представлять его как бывшего напарника своего мёртвого брата. К Рэмбо и прилипло. — Нана хихикнула от использования древним богом слов, которые были бы уместнее в лексиконе её детей-подростков. — То есть ты не знаешь, — выдохнула она. — Это так странно. В хорошие дни я помню до мельчайших подробностей наш старый дом возле Йокогамы или кладбище, на которое мы ездили. А в плохие, боже, не могу поверить, что признаюсь в этом, но в плохие дни я даже не помню как звали моих родителей. — Это нормально, — покачал головой Арахабаки. — Человеческое сознание слабо изученная структура, но даже я знаю, что оно имеет свойство забывать травмирующие моменты… — Хочешь сказать, что мои родители для меня — травма? — возмутилась Нана, поворачиваясь на каблуках. Арахабаки покачал головой, бусины, вплетённые в его кроваво-красные волосы, зазвенели. У него была почти человеческая форма, только из плеч причудливо и хаотично торчали будто осколки красно-рыжего стекла и ноги заменял красноватый туман. В лицо своему богу Нана смотреть не стала: какой бы образ Арахабаки не принимал, мимолётное эхо её отца всегда присутствовала в его лице и глазах. И смотреть в эти глаза — последнее, что Нане хотелось. — Я считаю, что их уход был для тебя травмой, — уточнил Арахабаки. — Мне глубоко за пятьдесят, — напомнила ему Нана. — У меня четверо детей, если мы считаем по документам, и больше двадцати, если мы считаем по ощущениям. Я самый стабильный взрослый человек во всём этом безумии. Даже если травма и была, я её пережила. — Опять же, не возраст для твоей семьи, — буркнул Арахабаки. Нана сжала челюсть так, что заскрипели зубы. — И ты не пережила, ты просто закопалась в обычной жизни, не вспоминая о связи с мафиозным миром, с богами и не вспоминая о Чуе. — Прекрати о нём говорить! — рявкнула она на Арахабаки. Мир будто замер, пламя взвилось под потолок и оставило на нём чёрную гарь. — Ты понятия не имеешь какого это — даже не иметь возможности похоронить своих родителей! — Верни время в нормальный вид, — холодно ответил ей Арахабаки. — Я буду говорить о своём брате столько, сколько захочу. Я божество, я могу делать всё, что захочу, — стало сильно сложнее дышать, но Нана выпрямила спину и подняла голову. — Ты не посмеешь мне навредить, — возразила Нана, смотря в чужие льдисто-синие глаза. — Я твоя верующая. А ещё я твоя племянница, если ты решил внезапно записаться в дяди, — они долго смотрели друг на друга не моргая. Наконец Арахабаки вздохнул. — Я не могу навредить тебе, племянница, — выдохнул он, и хотя последнее слово казалось скорее оскорблением, Нана расслабила неосознанно напряжённые плечи. — Не тогда, когда у тебя такие глаза. — У нас с тобой были одинаковые глаза ещё несколько дней назад, — напомнила ему Нана. Арахабаки посмотрел на неё глазами Тсунаёши. — Мир меняется, — только и ответил он. Нана глубоко вдохнула и время будто пошло снова.

***

— Я могу подарить тебе заколку, если хочешь, — заметила Акико. Был один из тихих дней, прямо перед бурей, и они сидели в беседке. Акихико пробовал свой подарок, который до боли в груди напомнил Акико про Куникиду. Вокруг него собрались практически все: рассказчиком Акихико был достаточно хорошим. Кажется, он показывал им «Снежную королеву». — Нет, не нужно, — помотала головой Тсуна, всё ещё восхищённо теребя в руках перчатки, которые ей подарила Озаки-сан. Иронично, та Озаки, которую Акико когда-то знала, никогда бы не подарила кому-либо из своих учеников мотоциклетные перчатки. Даже Чуя, который по собственным словам в шестнадцать «держался в жизни исключительно за мотоцикл», от Озаки Коё получил вакидзаси. Озаки Сакера подарила дорогой ученице мотоциклетные перчатки. А вместе с перчатками и сам мотоцикл. — Я знаю, что заколка вам очень дорога, — продолжила Тсуна. — И… спасибо, что одалживали её мне, когда я чувствовала себя… — они обе не заканчивают это предложение, хотя знают, что хотели бы сказать. Заколка-бабочка в честь человечности и возрождения, но также и в знак того, что рядом есть кто-то, кто может тебя защитить. — Но ты моя ученица, в той же мере, как ты ученица Озаки, — покачала головой Акико. — И я считаю, что ты достаточно взрослая, чтобы отправится в свободное плаванье, — Тсуна фыркнула. Мафиозные традиции не правили жизнью Акико, но против этой конкретной она не возражала. — Мы обе знаем, что оно не будет свободным, — ответила она. — Никуда я от ответственных взрослых, желающих, чтобы я не сражалась, не денусь, — Тсуна перевела взгляд в сторону своих Хранителей и добавила. — Даже в будущем, как показывает практика. — Тогда что бы ты хотела в подарок, Тсуна? — спросила Акико. В мафиозном мире это была бы опасная фраза — подарок, без возврата и без цены. Но Тсуна была её ученицей, её по сути племянницей. К тому же, Акико почти забыла, каким был мафиозный мир в этом тихом городке. — Тогда может… будете есть со мной вагаси хотя бы раз в год? — спросила Тсуна. Манипуляторша, специально назвала любимые сладости Акико. — Со мной и… с Ацуши-саном. Я… я не хотела бы, чтобы вы ещё раз пропали из нашей жизни. Ещё столетие мама может и не пережить, — Акико протянула руку и погладила Тсуну по волосам. — Договорились.

***

В доме Хибари-Савад тихо становилось редко. В основном из-за просто количества людей, которое так или иначе пребывали в доме. Хранители, что его, что Тсуны предпочитали ночевать у них, навещая родителей днём. Хотелось бы сказать, что Акихико не знал почему, но он прекрасно знал. Тсуна просто пропала одной ночью и потом случилась вся та история с будущим-параллелью. Тем более необычным было то, что вечером стояла гробовая тишина. Акихико вышел из коридора на один из балконов, который был привинчен к традиционному японскому дому, когда мама рассказала каа-сан и тоо-сану, что всегда хотела балкон. Хибари могли себе позволить хоть сотню балконов. На другом балконе кто-то стоял. Математика у Акихико в голове складывалась быстро, а людей с белыми волосами в доме было трое (теперь), так что Ацуши-сана он распознал практически сразу. — Наш мир может быть просто чьей-то выдумкой, — произнёс он, наблюдая за облаками, закрывающими луну. Луна, обычно в это время года едва заметная, была яркой до боли в глазах. — Написанной книгой, как иллюзии твоего подарка. — И что? — вскинулся Акихико. Ему нравился его подарок! — Не помню, чтобы меня создавали из пламени Тумана, — на его пальцах зажглись огоньки Неба, будто в протест. — Я такого не говорил, — покачал головой Ацуши и балкон накрыло холодной волной пламени Дождя, такого сильного, что если бы у Акихико не было «прививки» из-за постоянного нахождения рядом с Такеши, у него бы остановилось сердце. — Я сказал, что мы все, возможно, создание Книги. Книга это всё-таки не пламя Тумана, её создания не имеют свойства рассеиваться. — Даже если мы и созданы Книгой, то делает ли это нас менее реальными? — вскинул брови Акихико, распаляя пламя неба достаточно, чтобы не зевать и не падать под гнётом холодной воды. — Делает ли это все мои действия чьими-то чужими? Не думаю. Даже если я — всего лишь персонаж, я поступаю так, как поступаю, потому что у меня такой характер. — Ты похож на Чую-сана больше, чем кто-либо другой, — хмыкнул Ацуши. — Дазай-сана этот вопрос ввёл бы в экзистенциальный кризис. Наверное. Не знаю, я почти его не помню, — Акихико не ответил. Ему было совершенно очевидно, что и Акико-сенсей, и Ацуши, и синьорины Озаки и Лар, — все они сравнивали его с кем-то из своих знакомых. Это было неизбежно, особенно когда и сам Акихико знал, что они с этими людьми похожи. (Кто не любит параллели? Все авторы любят сюжетные параллели.) — Иногда я вижу в твоих друзьях других людей, — продолжил Ацуши. — Возможно, это такая злобная шутка автора нашей истории: сделать вас похожими на людей из прошлого и разбить нам сердце. — А возможно это подарок вам и Акико-сенсей, возможность увидеть как у тех, кого вы видите, складывается счастливая судьба, — возразил Акихико. Он находил тот факт, что в этом разговоре он постоянно возражал, несколько раздражающим. — Чуя-сан, так стремившийся к человечности, умер как божество, — заметил Ацуши. — От культа Арахабаки-сана осталась лишь две потерянные девочки. Акико-сан потеряла всех, кого пыталась спасти. А я остался совершенно один. — Тогда по отношению к вам это и вправду очень жестокая история, — выдохнул Акихико. — Но вы неправы, Ацуши-сан. Культ Арахабаки включал в себя и вас, и Акико-сенсей. А у вас в вашем одиночестве всё ещё оставались мы и Акико-сенсей, — Ацуши ничего не ответил. — Дазай-сан в какой-то мере мечтал написать книгу, — наконец произнёс он. — Я думаю, что Мори желал передать ему свою мечту о защите Йокогамы, но Ода-сан в итоге передал свою, — Ацуши улыбнулся. Акихико не знал этих людей кроме как через отрывочные истории мамы, которая, совершенно очевидно, пересказывала истории своего папы, который в свою очередь, тоже совершенно очевидно, не очень любил говорить об этих людях. — Вы хотите написать книгу? — спросил он вместо того, чтобы поинтересоваться, кто такой «Мори» или «Ода-сан» и почему обращения к ним отличались. — У меня лучше с иллюстрациями, но если ты хочешь получить от меня эту мечту, как я от Дазай-сана, то можешь считать, что да, — пожал плечами Ацуши. Синее пламя, холодное и вязкое, обещало — Я не буду мечтать, — помотал головой Акихико. Ацуши наклонил голову и уставился на него своими двухцветными кошачьими глазами. Это было пугающе, если бы Акихико не знал, что этот человек никогда ему не навредит. — Я не буду мечтать о том, что напишу книгу когда-то. Я напишу книгу. Просто напишу. — Мечтать полезно, — мягко возразил Ацуши. Или не возразил, по нему не было понятно. Человеческий разум не предназначен для жизни дольше столетия, даже не совсем человеческий не предназначен. — Полезно достигать поставленных целей, — возразил в ответ Акихико. — И я напишу книгу. Я уже её пишу, — он открыл на телефоне заметки и протянул Ацуши. Тот взял телефон, пролистал записи и улыбнулся. — Почти правдиво, — сказал он, возвращая Акихико записи. — А там, где не правдиво правда настолько уродлива, что лучше твоя выдумка. Будешь к нам добр в своей истории? Акихико помолчал, отчётливо ощущая взгляд на себе и, вопреки всем законам физики, кожей чувствовал свет луны. — Я постараюсь, Ацуши-сан, — вздохнул он. — Я стараюсь. А затем по земле пополз Туман. Знакомый, родной можно сказать, поэтому Акихико вначале не заподозрил неладное — мало ли что взбрело в голову творить посреди ночи милой девочке Киоко. Затем потянулось и знакомое пламя Хаято, усиленное облачным племенем Кимико-нее. Иллюзия ночного города на американский манер засияла огнями, потянуло холодом, а затем от резкого порыва ветра Акихико отшатнулся назад. По улице пронеслось два мотоцикла и если один из них (синий) перед поворотом начал замедляться, то другой, кажется фиолетовый — наоборот. Для Акихико и Ацуши, скорость реакции у которых была выше обычных людей, это было ещё как-то различимо, но другие люди увидели бы максимум смазанный силуэт, который на полной скорости нёсся в здание, а затем… — Мама их убьёт! — выдохнул Акихико, прислоняясь к стене и пытаясь отдышаться. Ацуши рассмеялся. — Нет, уточнение, мама убьёт её! Когда ты контролируешь гравитацию твоя дорога может быть и не на земле. Тсуне пришлось замедлиться, меняя плоскость, но она взяла резкий поворот по блядскому зданию и исчезла из виду. — Не убьёт, — снова рассмеялся Ацуши. — Чуя-сан был точно таким же. К тому же, не то чтобы что-то могло причинить им вред, — Акихико захотелось стукнуться головой об стену, что он с большим удовольствием и сделал.

***

Я, Дон Тимотео ди Вонгола, до становления Доном Скайрини, объявляю своей Наследницей Тсунаёши Саваду, потомка Первого и дочь Внешнего советника. Церемония наследования пройдёт на неделе с ХХ.ХХ.ХХ до ХХ.ХХ.ХХ, первая часть на родине Наследницы — в Японии, а вторая — в резиденции семьи Вонголы. Фразу «Любые несогласия будут искорены» Тимотео заставили не писать. Это подразумевало, что несогласные будут. Разумеется, они были. В глазах мафиозного мира Тсунаёши Савада не была кем-то выдающимся: у неё были связи, но не было достижений, которыми она могла бы похвастаться. Единоличными достижениями. Впрочем, разумные люди считали тот факт, что Конфликт колец завершился ничьей и само количество союзников Тсунаёши Савады вполне себе достижением.