Разумовский на моей кухне. Поцелуй со вкусом кофе

- Мы же оба знаем, что Олег жив… - тихо произнёс Горошко и погладил своего персонажа по голове. Сейчас Разумовский напоминал того ребёнка, о котором хотелось позаботиться. – Смотри, здесь есть история про то, что было бы, если б Гром спас того пса на берегу, - озвучил Сергей. Разумовский дернулся и поднял голову. На актёра смотрели жёлтые с прозеленью глаза Птицы. - Если бы на берегу появился Громов и спас ту собаку, то не было бы сюжета, Серёженька, - холодно и хрипло произнёс персонаж. От взгляда бросало в холод. – Я расскажу тебе кое-что о наших творцах и о нас. Сначала в руках наших Богов зарождается свет. Он должен быть особенно чистым, безгрешным. Часто именно мы - любимчики создателей. Этот свет вливают в прекрасный сосуд… Вот только он слишком хрупкий для жизни. И вот, мы рождены, чувствуем боль, радость, счастье. Именно тогда-то нас ломают. Любят, да-да! Но ломают, превращая нашу суть в осколки. Эти осколки срастаются, но нас ломают снова до тех самых пор, пока эти осколки не ощетинятся обоюдоострыми иглами. Они терзают других и в то же время рвут на куски всё живое, что осталось внутри нас. Что бы ты сказал о родителе, который обрёк ребёнка на такую судьбу? Что он конченный псих, что его надо лишить родительских прав? Разумовский вскочил, за спиной раскрылись крылья, которые опрокинули стоящую на столе чашку. Чайная лужа расползлась по полу и по столу, Горошко с трудом успел выхватить из неё ноутбук. - Но мы любим тех, кто нас создал всем сердцем! Потому, что они сделали нас живыми! В этот же миг Разумовский-Птица оказался у Горошко за спиной, укутывая их обоих в свои крылья. Исчез ноутбук, исчезло ощущение тела. Перед актёром ревело пламя, пахло бензином и ещё чем-то химическим. Костюм приятно тяготил тело, в нём не было холодно. Линзы не жгли глаза, их совсем не чувствовалось, сквозь маску даже было видно, как корчится в огне Гречкин. Сердце внутри стучало ровно, без сбоев, ритм был созвучен с рёвом огня. По телу растекалось тёплое ликование… Птица разжал свои объятия, крылья в миг исчезли, за спиной стоял Разумовский, просто чуть более растрёпанный и разгорячённый. Он обнимал Горошко и шептал ему в ухо. - Вот, что я чувствую. А не то, что ты, находясь в неудобном костюме. Я живой, Серёж. И я любил Олега, как самого близкого мне человека. Я горевал об Олеге, после того, как узнал. Закрылся от всех и завывал от горя, пока не обессилил и не охрип, а потом спал почти сутки. Проснулся – а мой друг тут, живой, вернувшийся. Ты хотел знать, как я отреагировал, когда появился не настоящий Олег? Просто забыл о его смерти поверил в его реальность, вот как я отреагировал. Хочешь покажу, что я чувствовал? Не дожидаясь ответа, Разумовский снова выпустил чёрные крылья, и Горошко пронзило нестерпимой болью. Она волнами поднималась изнутри и была такой сильной, что хотелось только выть. Разумовский убрал крылья. Актёр стоял бледный, тяжело дышал, по лицу тёк пот, а персонаж обнимал его, шепча на ухо. - Теперь мы понимаем друг друга. Наверное не стоило этого делать, но я хотел хоть с кем-то поделиться, а ближе создателей у нас никого нет. И пусть я рождён для нелёгкой судьбы, я рад, что меня создали и я познакомился с тобой. Разумовский возник перед лицом своего актёра и вновь сомкнул крылья. Но вместо чужих эмоций, Горошко почувствовал на лбу мягкие губы. Они простояли так вечность, но в объятиях не было эротики. От него, от рук, сомкнутых за спиной, по телу растекалось ощущение щемящей нежности, благодарности, почитания. Горошко было неловко - он чуть не задохнулся от новой волны любви, накрывшей его с головой.