В двух шагах до тумана

Флеб Финикиец четырнадцать дней как умер. Забыл крик чаек и зыбь глубокого моря, И доход, и убыток. Морские течения нежно Перемыли, шепчась, его кости. Затерянный в горьком просторе Миновал он и зрелость и юность Погружаясь в водоворот. Язычник ты или живешь по Писанью, Кто б ты ни был, держащий штурвал, взыскуя попутного ветра, Помни Флеба: как ты, был он высок и прекрасен, Хотя ни слова о нем не сохранило преданье. Т.С. Элиот, «Пустошь»

Каждое воскресенье, когда пасмурный серый день готовился обернуться чернильной синевой, или когда заходящее солнце окрашивало небо в бирюзовый, а облака — в коралловый; когда моросил дождь, или шёл ливень, или шатал деревья пьяный ветер, или от зноя в тугом корсете становилось трудно дышать — на надгробие Джесси Линдвалла опускалась бархатно-красная роза. Кэролайн приходила даже в сильный туман, когда на пять футов вокруг не было видно ни зги, и помогала себе тростью не споткнуться и не оступиться. А красная роза, почти багряная, колола ладонь в полупрозрачной перчатке — порой до следов, порой до крови. Иногда продавцы роз заранее обстригали шипы, чтобы поберечь нежные бледные ручки лондонской леди, но Кэролайн находила символичной одинокую кровавую розу со своими собственными острыми клыками. Присцилла как-то сказала, что в цифрах кроется сила, и что, раз Джесси в ночь перед своей смертью поведал Кэролайн о своём страшном одиночестве — и оказался прав — то стоит носить к нему подношение в виде одного большого цветка, но приходить почаще; он умер один, не считая своего убийцы, и меньшее, что можно для него сделать — это периодически составлять ему компанию. И даже если Джесси, несмотря на все библейские заповеди, оставался глух и мертв для разговоров или монологов с ним на месте его упокоения, то Кэролайн всё равно не могла туда не приходить. Она бежала от голодных опасных теней столицы, уносимая пышными парами паровоза на юг, к простым людям, в родное гнездо, на чистый воздух — и вернулась всего месяц спустя, потому что оставила в Лондоне своё разбитое сердце. О, покатые изумрудные поля Гэмпшира, почему ваша красота так печальна? Почему величественная тишина, что стелется по деревням с соломенными крышами и мощенными дорогами, вместо чувства благостного уединения вызывает лишь беспокойную тоску? Почему так тяжело и монотонно бьют колокола мрачного Винчестерского собора? И даже корабли, что плывут из Портсмута и Саусхэмптона, так полны безнадежности на пути к новой жизни, что кажется, будто и само солнце стало бледнее, несмотря на зреющее благоухающее лето. Могила Джейн Остин молчала. Оставленные поклонниками бессмертного творчества букеты и венки смотрелись нежно и живо на фоне серого камня — и вспоминалась другая могила, могила хорошего человека и доброго друга, на которую с годами совсем перестанут падать цветы. Тогда дедушка сказал ей «довольно, Кэролайн» — седой, худощавый, со следами старого въевшегося горя на лице — «я похоронил сына, который не смог справиться с горем. Возвращайся, займи себя работой. Ты неплохо шьёшь. Открой ателье. Лучше утопить себя в работе, чем в Темзе или алкоголе». И они вернулись в Лондон вместе, как будто ни ему, ни ей это ничего не стоило; словно город не вынудил безутешного отца дважды потерять сына — сначала отказаться от него, а затем похоронить как убийцу и самоубийцу; словно город не открыл перед невинной юностью ящик Пандоры человеческих грехов и загадочного прошлого, преобразив, изменив, отобрав нежную наивность и разбив сердце. Дедушка пожал руки нескольким важным людям, представив их дочери, позволил ей выбрать себе гувернантку — Кэролайн взяла Анну, которая так трогательно плакала в день её отъезда — и выкупил небольшое ателье, предоставив внучке полную свободу действий и воображения в плату за ответственность. И взял обещание, что время от времени она обязательно будет его навещать в Гэмпшире, и писать письма. Август пролетел незаметно, в ворохе забот и работ. В большом съёмном доме Кэролайн занималась эскизами платьев, придумывая фасоны под стать настроению города. Получалось благородно — когда формально, когда изящно или очаровательно, — но всегда благородно. Лондон пребывал в трауре, улицы текли настороженно, стал реже слышаться смех и куда больше — беспокойство. Хоронили каждый день. Порой даже выстраивалась очередь из карет. Люди всех сословий боялись, и всякий раз крепче прижимали к себе близких, чаще звали на чай друзей, предпочитая скромные уютные беседы пышным балам. Первое платье на заказ ателье «Рейес» сшило девочке лет двенадцати, потерявшей взрослого кузена; её мать потом сказала, что дочка выглядела достойно и прекрасно в чёрном наряде с пришитыми к нему оранжевыми бархатцами из лент; что ребёнок остался ребёнком на похоронах благодаря этому платью, и что солнечный цвет в такой пасмурный безнадёжный день ощущался как нежная улыбка Господа. Женщина не удержала слёз, пока говорила, потому что когда-то давно она нянчила своего племянника на руках, а всего день назад его похоронили. И бархатцы на платье дочери дали ей лучик надежды и силу не пойти трещинами, когда подошла очередь бросать горсть земли на гроб. Кэролайн протянула женщине свой кружевной платок и попросила Анну заварить чай на двоих и добавить к нему по ложке бренди. В ателье работали женщины: вдовы, матери-одиночки, сироты — так решила Кэролайн, согласовав свою позицию с дедушкой. Работниц было немного, но, с другой стороны, ателье ведь только открылось. Некоторые из них могли читать только по слогам, а кто-то не умел читать совсем. Кэролайн не могла обучить их, но она знала наизусть учебник манер и этикета своей тетушки — и показывала швеям как вести себя словно настоящая леди, как разговаривать и даже как танцевать вальс. Уже в середине сентября молодой адвокат, зашедший заказать жакет для своей матушки, поразился манерам нежной сироты, что читала по слогам, но щебетала птичкой и держала спину ровно — и пришёл забирать покупку уже с цветами, робко спрятанными за спиной. Каждый раз, когда Кэролайн приходила на могилу Джесси, ей тоже хотелось смущённо спрятать свою алую розу. Он бы пошутил, что не стоит дарить цветы мужчинам, что джентльмены сами их преподносят. Или, может, он пошутил бы как-то иначе, но Кэролайн обязательно бы смутилась и неловко улыбнулась, снова допустив ошибку в этикете, простая девочка из южной аристократии, а Джесси смотрел бы на неё понимающе, немного с хитринкой и мягкой-мягкой добротой, такой же мягкой, словно лепестки розы, но его больше нет, его больше нет, он больше никогда на неё так не посмотрит, никогда не приедет в гости, никогда не ободрит и не поддержит, не принесёт в подарок очередную книгу, Господи, почему он, почему именно он, единственный настоящий друг, если бы он только был жив, Боже мой, пожалуйста, почему- В начале октября у его могилы появилось спелое красное яблоко, буквально самую малость червивое — три коричневые точки. На территории кладбища не росло ни одной яблони. Фрукт же стоял на камне, словно подношение, словно дань памяти, словно «смотри, вот и урожайная осень пришла». Кэролайн опустила рядом розу, как и всегда. Очередной воскресный вечер выдался зябким и туманным. С каждой неделей вечерело всё быстрее. Кэролайн давно нашила себе в каждом платье по потайному карману с ножнами, где прятался кинжал; возвращаясь домой, она всё чаще опускала ладонь на складки, что его скрывали. Присцилла тоже приобрела себе серебряный кинжал. Всеми правдами и не правдами, она тоже вернулась в Лондон из поместья, куда её отправили чахнуть весь оставшийся год — потому что Кэролайн написала тёте Петит, а тётя, скребя сердце, написала семейству Барнет о писательских талантах их дочери. И Присцилла вернулась в столицу, чтобы участвовать в литературных салонах и работать над своей первой книгой — что-то о ведьмах, проклятиях и призраках. Она всё ещё расследовала дело о таинственной графине. И иногда за чашкой чая с Кэролайн позволяла себе поговорить об ужасе, который до сих пор её преследует; что она была глупа и слепа; что ей играли, словно куклой на ниточках. В такие моменты её взгляд терял задор и игривость, становясь растерянным, бегающим и напуганным. Тогда Кэролайн просила Анну подать им чай с бренди и подготовить комнату для гостей, чтобы бедная Присцилла переночевала с чувством безопасности. Сама Кэролайн тоже себя в безопасности отнюдь не чувствовала. Доктор Грей и Винсент не выискивали её компании, каждый поглощённый своей болью, и она вынуждала себя не искать их в ответ. Когда холодными ночами становилось страшно, Кэролайн прятала кинжал под подушку и думала об отце, мягком и умном человеке, бесконечно храбром, что несколько лет делил крышу с самым опасным существом на свете. Она думала о матери, доведённой до точки невозврата странными обстоятельствами и голодом, о её решении умереть, прежде чем навредить мужу и дочери. И ещё она думала о Джесси, у которого не было ни серебряного ножа, ни специального револьвера с пулями; о его храбрости перед собственной хронической болезнью и природном любопытстве. Иногда она думала, что Джесси сам мог бы быть вампиром, или им стать, и что в гробу на самом деле никого нет, и что Эдвард Грей пошел против принципов, против таинственного кодекса охотников и спас его. Но тогда в груди больно, сладко и горько кололо, и сердце начинало биться быстрее. И Кэролайн просила бокал красного вина, чтобы скрыть свою нервную бледность. В последнее воскресенье октября, в моросящий дождь и ранний туманный вечер, Кэролайн пришла к Джесси, аккуратно неся свою привычную розу. Но в этот раз роза не была одинока. — Добрый вечер, мисс Рейес, — хрипло поздоровался Эдвард Грей, не оборачиваясь. Волосы такие же светлые, как и прежде; то же самое пальто. — Сирень уже давно отцвела, и я не знал, что можно ему предложить. Яблочная пора тоже подходит к концу. Я надеюсь, вы не против? — и обернулся в её сторону. Лицо собранное, готовое к отказу, но растерянное. Не примирившееся. — Я думаю, Джесси был бы рад любому подарку от вас, доктор Грей, — слабо улыбнулась Кэролайн. — Вы действительно со стороны напоминали братьев. — Слишком непутёвый для меня, — покачал он головой. Глаза у него блестели. Кэролайн опустила свою розу рядом с чужой. Поравнялась с высокой и сильной мужской фигурой, непривычно и трагично надломленной. — Джесси был бы рад, что мы пришли вдвоём, доктор Грей, — ведь он откуда-то узнал, от кого на могиле еженедельная роза. Может, могильщики рассказали, или священник из кладбищенской часовни; не говоря уже о дне и времени, когда она, одетая в траур, приходит, как по часам, ещё ни разу не нарушив своего обычая за почти три месяца. — Эдвард. — Тогда и вы меня зовите «Кэролайн». — Рейес позволила себе улыбнуться. — Нам стоило бы раньше перейти на имена, раз уж мы оба близко дружили с Джесси, — и её улыбка отразилась на чужом лице. — Вы были заняты, Эдвард. И я тоже. Грей по врачебной привычке внимательно оглядел её с головы до ног — не более, чем двухсекунднтым взглядом — задержавшись на чуть исхудалом лице и особенно тонких запястьях, сложенных на трости. Нахмурился, как когда-то тогда, когда при ней принимал пациентов в работном доме. — Когда вы закончите здесь, я провожу вас, — наконец сказал он, словно подведя для себя черту или приняв важное решение. Или отважившись взять на себя ответственность за чужую жизнь, но уже не как врач, а как возможный друг, союзник тайного знания и товарищ по общему горю. А может сквозь пелену печали вспомнил, что он — джентльмен; а она — леди. Ему явно не хватало навыков общения в светском обществе. От скромности, наверное. Если бы от воспитанных девушек не ожидалось уметь поддержать разговор на любую тему, Кэролайн тоже предпочла бы молчать или говорить лаконично. Если бы и это в ней не изменил Лондон. — Останьтесь с нами на ужин, — предложила ему Кэролайн так прямолинейно и изящно, что сама тётушка бы её похвалила. — Моя гувернантка Анна сегодня готовит роскошное жаркое с говядиной. А на десерт мы поутру испекли печенье. — Что вы, мне было бы неудобно вам мешать. — А мне было бы неудобно позволить вам уйти с порога моего дома голодным. Он тихо усмехнулся. — Вы успели стать ещё эффектнее, Кэролайн. В таком случае, кто я такой, чтобы отказывать? Правда, Джесси? Кэролайн погладила краешек могильной плиты пальцами. — Эдвард потом тебе обязательно расскажет, как ему было у меня в гостях. И про фирменное жаркое с говядиной, — аккуратно убрала руку. — Спокойной ночи, дорогой друг, — и обернулась к Грею.— Сумерки сгущаются. Нам пора. В тот вечер они не говорили о вампирах. Эдварда накормили двумя порциями жаркого — Анна осталась очень довольна своим кулинарным успехом. Печенье ему тоже понравилось; поинтересовался, насколько сложно его готовить и можно ли приобрести рецепт. А Эрл Грей, заваренный по всем правилам, наконец снял последнее напряжение с чужих плеч. Когда уже ближе к полуночи его взгляд снова стал растерянным, а в движениях появилась нервная резкость, когда он начал озираться по углам и класть руку на тот самый участок пальто, где наверняка была вшита кобура, Кэролайн дала незаметный знак Анне, и та подала чай «на сон грядущий» с бренди и тихо ушла готовить гостевую комнату, не задавая вопросов. Наутро Эдвард выглядел намного лучше. И Кэролайн, впервые за долгое время, в ту ночь спала крепко и спокойно.