В двух шагах до тумана

Я тень из тех теней, которые, однажды Испив земной воды, не утолили жажды И возвращаются на свой тернистый путь, Смущая сны живых, живой воды глотнуть. Как первая ладья из чрева океана, Как жертвенный кувшин выходит из кургана, Так я по лестнице взойду на ту ступень, Где будет ждать меня твоя живая тень. — А если это ложь, а если это сказка, И если не лицо, а гипсовая маска Глядит из-под земли на каждого из нас Камнями жесткими своих бесслезных глаз… Арсений Тарковский

Мерцающие огни старого Лондона, их отражение на редком снегу, выпавшем в Новогоднюю ночь. Вальс хрупких белоснежных балерин на лёгком ветру. Изысканные шубы-полушубки и меховые горжетки вокруг утончённых плечиков пальто. Тела под одеждой теплы от краснеющих по щекам надежд на удачу и пары бокалов шампанского; зрачки некоторых раздуты от нетерпения и белладонны. Мужчины сдержанно пахнут выдержанным виски — напиток настоящих джентльменов — и сигарами. Ночь вокруг чистая, сказочная, безлунная, шумная от радости и веселья. Тауэр бьёт десять вечера — кареты спешат на бал. Пир во время чумы. Вычищенные до блеска ботинки несут своего владельца к месту назначения. На лице — позолоченная венецианская маска. На руках — белые перчатки. Ему никогда не составляло труда влиться в компанию. Кивок слугам. Поддельное приглашение на имя, которое никому ничего не скажет. Леди скидывают с себя одежду. Обнажаются плечи нимф, принцесс, чародеек. Мимо проходит Афина Паллада, гремя серебром изысканной брони. В вальсе кружится дама в скандальном белом полупрозрачном платье. Ателье «Рейес», только лучшее для своих клиенток. Бальная зала освещена тысячей свечей и позолотой сотни масок. Ревнивые мужья держат под локоть своих беззаботных жён. Холостые и незамужние кружатся и кружатся в разноцветном праздничном вальсе. Он прикрывает глаза, не привыкшие к свету. А раскрыв их, находит взглядом кого искал. Девушка — багряное платье одинокой кладбищенской розы, пышное и сочное, словно гранатовый сок, обшитое золотом, ободок на пшеничных волосах из вечных шёлковых цветов; манящие шаги, влюблённые па; прикрытые изысканной лентой ключицы и кроткая маска; юная соблазнительница, невинная в своей жажде любви и сладкого греха, воздушная от частого биения сердца и тугого корсета — а с ней высокая широкоплечая фигура Чумного доктора, синеглазого, чья символика маски так же очевидна, как холодный блеск волос цвета ячменного поля. Влюблённые, не сводящие друг с друга взгляда. Его рука, надёжная и нежная вокруг её талии; её припухшие от ветра красные губы, таящие в себе первый, никем не украденный, поцелуй. Зачем он пришёл сюда? Зачем он пришёл сюда, бело-золотой принц мёртвого королевства? Жизнь идёт своим чередом, — утешали его перед лицом медленной вечности. Тогда почему время пролетело так быстро? Кончилось лето, прошла осень, наступила зима. И не должно было ничего измениться, но оно изменилось. Мисс Кэролайн Рейес уже танцует с другим, и смотрит на другого с такой нежностью и надеждой, что если бы незваный гость ещё мог дышать, ему не хватило бы воздуха. Какая нелепость, — думает он. — Эдвард считает, то был чужой сознательный выбор. Благородный доктор теперь ведь никогда её не забудет. Никогда из своего сердца не выпустит. Трагичный романтичный зануда. А он ведь тоже сначала не верил, как всё обернулось. Мнил себя лишним на ярмарке тщеславия, держался за свои умные книги и холодные отцовские принципы. Тем не менее, лишним оказался вовсе не Грей, добрый и благородный до одури, с молитвенником в подкладке пальто и ножом в потайном кармане. Нет, со сцены ушёл только шалопай-актёр. И может быть чужое счастье настолько ослепило, почти заставив биться остывшее сердце. Может, любовь многолика, и он любит их обоих выше и больше, чем просто сосуды из костей, крови и кожи, как брата и подругу. Может, его, как и прежде, восхищает редкая искренность в эпоху фальшивого золота. Может он попросту всё ещё сентиментален. Гость решил не красть желанный танец с самой прекрасной девой. Однако почти в полночь, когда её спутник отлучился за шампанским, он тихо и медленно прошёл мимо неё, обдав дыханием скорбного кладбищенского ветра. — Вы так и не прочитали «Джейн Эйр», Кэролайн. Она отшатнулась, побледнев как смерть. Он растворился в толпе, как и прежде делал. Мёртвый живому не друг. Джесси Линдвалл давно уже умер. Он ушёл, как только куранты пробили полночь.