В двух шагах до тумана

Что это за корни вцепились В эти груды щебня, что за ветви растут Из этого хлама? Сын человеческий, Ты не знаешь ответа, тебе ведомы лишь Осколки образов, где бьется свет. Мертвое дерево не дает тени, кузнечик — утешения, А сухой камень — и шума воды. Лишь И есть там, что тень, под этой красной скалой. (Иди сюда, в тень под этой красной скалой) И я покажу тебе кое-что отличное от Твоей утренней тени, шагающей за тобой, И вечерней тени, что встает навстречу тебе — Твой страх в пригоршне праха. Т.С. Элиот, «Пустошь»

По Лондону движется тень. У тени есть ноги, у ног есть кожаные ботинки, на ботинках шнурки. У тени есть руки. На руках кожаные перчатки. Ловкость пальцев не обременена своим изысканным чехлом. У тени есть спина. На спине болтается пальто, раскачиваясь из стороны в сторону от быстрых шагов — всегда тихих, всегда точных — шаги танцора или фехтовальщика старых благородных времён. В подкладке пальто зашиты банкноты и потёртый засаленный молитвенник. Зашита розетка. Зашит нож, двуликий Янус, половина которого холодна и бледна дыханием металла, другая половина — живее живых, она любит, когда её чаще касаются. Хитрое вещество, серебро — любит ласку и не выносит забвения. У тени есть ещё две тени. Одна — утренняя, идёт следом, наступая на пятки. Вторая — вечерняя, несётся прочь, куда не кинешь взгляд. У тени есть имя и профессия. У тени есть призвание. Чтобы двигаться по Лондону, городу тысячи мёртвых, в чернильной ночи, надо быть не больше и не меньше, чем тенью. Фонарщики меняют масло и зажигают тихий свет по тёмным улицам. Позавчера одного нашли около Темзы, пьяного до полусмерти, сумасшедшего, «я боюсь темноты, сэр, не заставляйте меня» — и имя протянуло ему пару монет на виски, тень, ещё не растворившаяся в лучах робкого рассвета, дёрнула губами в улыбке «я понимаю», а охотник прищурился. Проститутки попрятались по борделям, тихие и смиренные в своём ужасе перед смертью, вздрагивающие от каждого стука в свои пенаты. Пьянчуги вернулись домой, сделав выбор в пользу озлобленных голодных жён перед лицом костлявой старухи. Сироты заснули, каждый со своей драгоценностью. Деревянная лошадка, ленты на волосы, плюшевый мишка — добрый доктор подарил лекарство от голодных кошмаров, лучшее плацебо. Где-то на заветной улице всё ещё горит окно. Поодаль от него сидит прекрасная нежная леди, её комната пахнет тёплой и сладкой малиной; и если тень будет в меру осторожна, а имя не проронит ни слова, и охотник не промахнётся, то их пути пересекутся. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… Тень скользит от улицы к улице. Кожаные ботинки ступают беззвучно — так ходят по лесу волки. На облетевшей яблоне сидят вороны. Союз был нежеланным, но необходимым. Слишком сладко пахнет малиновая комната гиацинтовой девы. Тень кивает в приветствии. У другой тени и зрачки не блестят, только зубы — кивок. Охотник хочет привычно оскалиться, но имя его останавливает. Напоминает, что у них нет гордости, только честь и достоинство. Охотник послушно остаётся в осанке. В глазах — имя; в шагах — тени. Тень теней кивает в ответ. Качает головой. Всё спокойно. Кивок подбородком вверх. Вопрос. Ответ: нет. Неопределённый взмах рукой — сегодня — качание головой — нет. Рука на животе — я сыт. Взгляд в сторону Темзы. Утопленник. Должно быть, тот самый фонарщик, с печалью думает имя. Кивок. Ладонь вверх на прощание. Ладонь вверх: иди. Тебя ждут. Имя трепещет внутри своего тела, разгоняет кровь по венам биением сердца — ждёт-ждёт-ждёт — охотник перехватывает дыхание, но в последнее время тело принадлежит только имени. Тень теней поднимает ладонь вверх: иди. Показывает на небо — безлунная ночь. Пожимает плечами — ловить сегодня нечего таким, как ты. Охотник обжигается гордостью. Пистолет заряжен, пули начищены, двуликий нож всё чаще девственно чист. Но только имя по-настоящему владеет телом. Тень появляется в поздних сумерках и убегает с рассветом. Охотник блестит волчьим взглядом, когда на пороге опасность, будь то день, ночь или раннее утро. И только имя — это душа и сердце. И имя хочет домой. К гиацинтовой девушке в малиновой комнате с малиновым пирогом. Тень теней тоже знает, как сладка её кожа. Но он умеет выбирать между жаждой и принципами последнее. Тень-имя-охотник знает, что для него она сама — принцип; и он скорее пустит себе пулю в лоб, чем надругается над её нежной и сильной — ландышевой после зимы — красотой. Так и сработались. Давным-давно приёмный отец дал имени призвание охотника, протянув двуликий нож. Твоего брата убили — сказал. — Голодные тени польстились на его тонкую шею. Ты хочешь стать доктором. Что ты знаешь об ампутации? Старая Англия глубоко больна, у неё гангрена. Увидишь гангрену — она скалит клыки и блестит ядом — бей. Стреляй. Убийство невинного — смерть души; они давно не тянутся к Богу. Они голодны и холодны, и прячутся от людей. Они — не мы. Мы — не они. Не жалей ни о чём, когда вскрываешь им жадное горло. Тень Теней не пропустил ещё ни одной мессы в храме Восточного округа. Он ходит на покаяние каждый месяц и просит только одно — И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Ночами читает свои стихи Джесси Линдваллу. Стражи кладбища говорят: скорбное привидение, плачущее. И имя побеждает строгого охотника. И не заносит над поэтом ножа. Милосердие — говорил приёмный отец, — самое драгоценное, что есть в этом мире. Прости врага своего. Христос был распят за нас. Но для отца врагами была иного вида чернь — убийцы случайные, убийцы умышленные, насильники. Их он прощал. Милосердие. Остановлю ли я кровопийцу, что напал на потрошителя детей? — думало имя. Нет. Остановлю ли я кровопийцу, что напал на мужа, зарезавшего жену? Нет. Кивну в пустоту и уйду. Лондон — сборник человеческих грехов. Обломки Вавилонской башни. Игра в рулётку: быть амбициям или не быть? Победители получают всё. Проигравшие падают с седьмого неба и теряют свои белоснежные крылья. Опускаются. Скатываются ниже и ниже. Кто поумнее — уезжает обратно. Имя знает, что так бывает. Он — сын безымянных родителей с туманными лицами, рискнувших и не рассчитавших. Он знает, что и падение бывает разным. Он мягче священника, что дал ему кров и дорогу к знаниям. Или, возможно, у него просто есть повод не терять свою человечность, не превращаться в своё призвание. Наконец, сердце успокаивается. Имя прячется. Ещё не время. Тень идёт домой. И когда он переступит светлый порог прихожей, а в нос ударит запах сосновых поленьев в камине, когда из гостиной послышатся лёгкие шаги, и покажется хозяйка его несчастного, бродячего сердца и скажет «ну что вы так поздно, Эдвард, вы едва стоите на ногах», и снимет с него пальто — пистолет спрятан в штанах — и возьмёт за руку, в своей сонливости позабыв о манерах, и поведёт ужинать — может быть, может быть — списав всё на усталость, он обнимет её и выдохнет: — Спасибо, что дождались меня, Кэролайн. Тень растворится от её летней улыбки. Нежные девичьи руки вокруг его торса. У охотника дрогнет и осыпется холодная гордость. Он снова станет полноправным и целым Эдвардом Греем. И в ту ночь, сытый и отогретый, будет спать крепко.