Чудак

В затхлом коридоре стоит полумрак. Невысокий парень идёт вдоль нескончаемых дверей, по мгновению лишнего фонового звука озираясь по сторонам. Весь его вид выражает беспокойство. Остановившись у необходимого ему кабинета, он отбивает костяшками короткий ритм и дёргает ручки двери на себя. Внутри тихо. Мужчина за рабочим столом отводит усталый взгляд от монитора своего компьютера и дежурно улыбается, говоря: — Добрый вечер. Проходите, пожалуйста, — он указывает на место перед собой. Парень кивает, отвечая: — Здравствуйте. Довольно аккуратно уместившись в кресле, он переводит взгляд себе под ноги, пряча кисти рук в карманах своей широкой толстовки. Он напряжён. — Меня зовут Ким Сок Джин, — голос врача действует ещё более удручающие на итак поникшего парня. В ответ раздаётся довольно тихое: — Чимин, — он поднимает взгляд. — Меня зовут Пак Чимин. Джин кивает, улыбаясь. — Сколько вам лет, Пак Чимин? Чимин выглядит забито. Шмыгнув носом, он отвечает: — Двадцать четыре. — Хорошо. Вам есть с чего начать? Чимин кидает на него взгляд и отвечает: — Я хотел бы, — он замолкает на секунды, — чтобы вы помогли мне. Его тембр голоса достаточно тихий. Джин не успевает ответить, позволяя юноше продолжить. — Не знаю, что происходит. Это, — думает, — похоже, будто я в вакууме. Он ломит брови, бегая взглядом по полу. — Как давно вас преследует такое состояние? — Джин стукает по клавиатуре, ожидая ответ. — Не знаю. Всегда. Такое было всегда. Чувствую злость и не знаю как её высвободить. Раздражает. Он оказывается нерационален в своих ответах. Предположительно, если такое состояние преследует парня давно, а явные характерные признаки нервозности в его поведение являются привычной формой общения, то симптоматика указывает на глубокую депрессию. Есть вероятность, что депрессия такого вида может перерасти в патологическую. Необходимо выяснить, насколько глобальны проблемы и какое, приблизительно, время это уже продолжается. — Чтобы успокоиться, я делал себе больно. С недавних пор это совсем не помогает. Я не могу плакать, не получается. Хочу. Не могу этого сделать. Внушение высвобождения боли путём самоистязания — иллюзия помощи. — Чувства, — Чимин сглатывает. — Внутри так много всего, не могу от этого избавиться. Его взгляд становится безумнее. Что в голове того, кто с практически дрожью в голосе говорит о вреде самому себе. — У вас бывают приступы? Возможно, вы чувствуете острую нехватку воздуха, перед глазами рябеет, тело перестаёт слушаться. Чимин отрицательно мажет головой в бок. — Провалы в памяти? Бывает такое, что вы не можете вспомнить какой-то отрывок из прошедшего дня? Джин ждёт ответа. — Не знаю, — Чимин прикрывает на секунды глаза. Чувство пустоты, что никуда не исчезает. Что бы Чимин не предпринял, гомон тварей внутри не оставляет его в покое. Это сводит с ума, — постепенно лишает рассудка, словно эндорфин в крови: наружу рвётся желание, кое он не в силах обуздать. — Есть то, к чему вы испытывается ненависть, Чимин? — Джин фильтрует выбор слов. Чимин думает, высвобождает руки из карманов и складывает их в замок. — Мама, — хмурит брови. — Маму. Ненавижу маму. Его челюсть сжимается в тиски. Джин наблюдает за реакцией парня, понимая, что дела обстоят всё же несколько сложнее. Работая с психически нестабильными людьми уже более двадцати лет, он привык видеть даже едва мелькнувшую пробоину в действии или словах. Четкая, открытая агрессия предостерегает быть ещё более осторожней в формулировке слов. — Почему, Чимин? По своей специфике, Джин всегда старается вывести пациента на эмоции. Такой ход работы не всегда правильный, но это помогает им забыться и выложить всё как есть, без попытки справиться с нахлынувшими чувствами. Чимин кидает на него взгляд. — Орала. Всегда орала. Ненавижу, когда орут. Голос такой писклявый. Он нуждается в полной отчуждённости. Мысли Чимина такие грязные, что ему тошно. Он потерял интерес ко всему, включая в счёт собственное существование. Его комната, полка с книгами, телевизор, полумрак, — всё это настолько же привычно, как и до одури отвратительно. Джин задумывается. У него будут сложности с подбором необходимой для Чимина терапии. Он уверен, что парень не поддастся классическим методам корректировки, и тогда придётся прибегнуть в более тяжёлым препаратам. — Чимин, если вы пришли ко мне за помощью, то вы в ясном уме и в состояние выйти из этих отягощающих вас чувств. Я бы хотел, чтобы вы постарались полностью доверять мне. Чимин искажает лицо в отвращении неизвестно чему и тянет носом воздух, кивая. — Скажите, у вас были мысли во вред чему-то? Хотели ли вы начать крушить всё вокруг, чтобы успокоить себя? Джин корректно обходит прямой вопрос о том, были ли у Чимина мысли причинить вред кому-то, кроме себя. Даже учитывая тот факт, что парень ненавидит свою мать, в нём может не оказаться достаточно смелости, чтобы думать о такой возможности. — Всегда. Даже сейчас. Чимин снова прячет руки в карманах своей толстовки. Глубокая депрессия достаточно опасный диагноз. Расстройство психики несёт за собой полную деградацию личности в профессиональном плане. Само осознание Чимина, что он теперь психологически более — добавляет ему безрассудства. — Я лежал в наркологическом диспансере, — неожиданно признаётся парень. Джин хмурит брови. — Была зависимость? Чимин кивает. — Та боль помогала мне, — по мере того, как парень начинает раскрываться, Джин делается более сосредоточенным. Этапы лечения наркологической зависимости тяжёлые. Первый этап практически выжигает абсолютно все чувства и волю к жизни. Пациенты ненормально выворачиваются на постели, терзаемые судорогами. Медицинская терапия и психотерапия никак не облегчают состояние, а последний этап реабилитации не всегда помогает полностью прийти в себя. Некоторые пациента напрочь оказываются от групповых занятий. На фоне наркотической зависимости может развиться паранойя, что полностью перечеркивает жизнь человека. — Пожалуйста, — Чимин поднимает взгляд и сжимает в тиски челюсть. Джин внимательно смотрит и отвечает: — Я направлю вас к психотерапевту. Будет лучше, если вы ляжете в больницу. Вам буду помогать я, не беспокойтесь, на каждодневном лечение мы сможем вывести вас из этого состояние. Чимин кивает. — Я убил, — Чимин трёт ладони между собой и смотрит на Джин. Печатающий на клавиатуре мужчина не даёт никакой реакции, чтобы не спугнуть. Он кивает и продолжает стукать по клавишам, прося: — Расскажите. Чимин смотрит на дверь, переводит взгляд на пол перед собой и говорит: — Сначала мама, — Джин не выдаёт своих вспыхнувших вмиг чувств. — Задушил, потому что орала. Ненавижу, когда орут. Джин слушает, стараясь не упустить ни единого слова. — Руки у неё были такие тонкие, ненавижу. Потом, — Чимин сглатывает, — была девочка, постоянно носилась по лестничному пролёту. Не хотел убивать, но она, — он замолчал на секунды. — Она была такой весёлой. Почему она была такой? Джин видел так много видов отчаяния, такое разнообразие криков и мольб. Такой потерянный взгляд, невинный в своей вере в собственную правду, — он преследуют каждого его пациента. В начале работы чувство сострадания не давало ему профессионально воспринимать горе чужого ему человека. — Почему вы убили её? — Джин задаёт вопрос, держа спокойный тон. Чимин пожимает плечами, стараясь обуздать тянущее чувство потребности внутри. — Хотел, чтобы стало лучше. Я хотел, чтобы моя злость прошла. Она бегала, — повторяется. — Такая счастливая. Они все, — он смотрит на Джина, — были весёлыми. И все смотрели так, — запинается, — будто я кусок дерьма. Я всего-то хотел тоже быть кем-то. С депрессией можно перепутать гипотимию или синдром хронической усталости, если пациент не до конца будет честен и откровенен. Если брать во внимание Чимина, то его признание несёт за собой сомнение, потому что будучи нестабильным в психологическом плане, он может быть куда более непредсказуем и фанатичен. В общем же плане, психиатрический диагноз затрудняет социальную адаптацию. Чимин осознанно признаётся в умышленно совершенных им убийствах, но если брать во внимание его психологический фон, то он представляет собой лицо не несущее ответственность за свои действия из-за невменяемости. Если Чимин не понимал, что его действия противоправны, то к нему проявят некую благосклонность, если это можно так назвать. — Я не хотел, — Чимин проводит мазком языка по своим губам. — Хотел. Потом тот — ночью, сам подошёл ко мне. Джин умеет держать эмоции в узде. Слушая Чимина, он анализирует его более проницательным взглядом и думает о своих дальнейших действиях. Парень будет прибегнут к уголовной ответственности, и если Джин сможет доказать его невменяемость, то Чимину назначат принудительные меры медицинское характера. В ходе психиатрической экспертизы заболевание будет выявлено, Джин уверен. Сейчас важно выяснить, правду ли говорит парень. Отпускать Джин его не хочет, решив заняться этим вопросом сразу же, как их диалог подойдёт к концу. — Вы испытывали сожаление? — Джин оставляет руки на ручках кресла, предусмотрительно включив свой лежавший до этого без дела диктофон. Чимин дёргает плечами, мычит под нос и отвечает: — Не уверен, что я чувствовал сожаление. Но я хочу, чтобы вы мне помогли. Это мама. Мама, — всё она. Я просто хотел быть как они. Будь сейчас Джин в начале своей карьеры, не смог бы так спокойно сидеть напротив потенциального, эмоционально и психически неуравновешенного убийцы. — Мне необходимо обратиться к властям, Чимин. Джин говорит спокойно. — Вы должны понимать, что путь к исправлению лежит через осознание и признание своих ошибок. Чимин повторяет: — Ошибок. Он пытается убежать от того, что в его голове. Джин продолжает: — Я помогу вам. Вы не сядете в тюрьму, вас отправят в больницу, на лечение. Джин всё ещё не уверен в подлинности его признаний. Чимин ничего не отвечает, опустив голову к груди. — Я не хочу в тюрьму, — Чимин кидает взгляд на мужчину напротив. — Это не всё. Знаете мост, где приходят совершать самоубийство? Какие вид и степень потери рассудка могут оправдать преступника? Это довольно долгий и нудный процесс, если брать в учёт, что оправдывать убийцу довольно сложно даже для судьи. Сложно выявить точный диагноз, не поработав с Чимином. Его слова несут смысл если только как в работе с психологически и психически нездоровым человеком. Слова мальчика, который с еле слышимым отчаянием в голосе просит о помощи, одновременно с этим ясно рассказывая о умышленно совершенных им убийствах — вызывают диссонанс в отношении к его проблеме. Было бы легче ответить на агрессию и равнодушие жестокостью, но куда более тяжелее сориентироваться на раскаивающимся за своё душевное расстройство убийце. Для Джина — так точно, он знает, как тяжело справляться с больным сознанием. — Как мне справиться с этим? Мне сводит руки от желания, я так сильно хочу этого, что у меня не остаётся выхода. Я не хочу искать выход. Проблема в том, что грубость преступления измеряется возмущением данного поступка каждого человека индивидуально. — И я всегда хочу этого. Мне разрывает голову от невозможности осуществить казнь. На том мосту это было сделать легче всего. Каждый считал нужным подумать, что это самоубийство, а не дело рук человека. Есть в этом что-то комичное, не считаете? Оказываясь достаточно разумным для своего безумства, Пак вызывает двоякие чувства. — Мне нравится убивать женщин. Мужчины достаточно справедливы и более эгоцентричны. Женщины настолько многогранны, что их хочется увечить. Раздавить, уничтожить, стереть с лица миролюбивую улыбку. Джин задаёт вопрос: — Если вам противны исключительно женщины, как вашей жертвой оказался мужчина? Чимин задумывается. Если детально разобрать проблему, то можно охарактеризовать такой акт неприязни чувством обиды на мать, а от неё и на весь женский род. — Я ему помог. Он был старый. Я проявил почтительную благосклонность. Можно подумать, что все убийства были совершены в ясном уме. По крайней мере, всё именно так и слышится. — То есть, вы совершали эти убийства будучи осведомлены о своих действиях? На секунду лицо Пака приобрело выражение злости. — Помутнение. Я… — он замолк, думая. — Я хотел этого и знал, как хочу убить. Но сам момент их убийства я не запоминаю. Мне кажется, что я не переступлю грань издёвки, но это всегда заканчивается смертью. Джин слышит несостыковки. — Вы говорите, что хотите убить. В вашем понимание, издёвка — и есть убийство? Пак хмурит брови, думая над словами мужчины. — Не знаю. Последний раз я почувствовал жалость, потом мне захотелось плакать так сильно, что я не мог понять, как мне поступить. Чувство огорчения впервые одолело меня так сильно. Огорчение от собственного действия. Я почувствовал себя бессильным, а смерть этой девушки не принесла мне того облегчения и чувства радости, что я испытывал. Но я не убивал их. И вот она — причина оправдать его жёсткость. Пак своими последними словами дал сам себе шанс оказаться на лечение, а не в тюрьме. И если даже это введёт в заблуждение людей, но каждый из них зацепиться за высказывание: «Я не убивал их» — Вы признали свою вину. Сказали, что совершали убийства, так как мне понимать ваши слова, опровергающие собственные факты? Чимин надел капюшон, склонив голову в груди. — Я убивал, но не делал этого. Довольно сложный смысл сказанного. В контексте уголовной ответственности, определение невменяемости остаётся статичным. Наука о мозге и его нарушение достаточно обширна. Чтобы доказать душевное расстройство, нужно быть чутким к юриспруденции такой политики. С юридической точки зрения, таких убийц признают вменяемыми, потому что для людей точным показателем сумасшествия является внешняя сторона: заторможенность, очевидная умственная отсталость, видимое, обильное слюноотделение. Людям нужно видеть животные признаки, чтобы поверить в невменяемость обвиняемого. Проблема в том, что если убийства Чимина будут рассматривать как зверское обращение в чистом рассудке, учитывая, что под его руки попали ребёнок и пожилой человек, то люди попросту откажутся внимать о его невменяемости. Их злость не даст адекватно и трезво оценить состояние и мотив поведения преступника. — Это всё мама. Джин поднимается, обращая на себя потерянный взгляд. — Я сейчас подойду. Возьмите листок, вот карандаш, — Джин двигает необходимые материалы ближе к парню. — Вы можете оставить лист чистым, или же постараться выразить свои чувства письмом или рисунком. Не беспокойтесь, я быстро. Чимин ничего не отвечает, пристально взирая на чистый лист бумаги. Джин выходит из кабинета и достаёт мобильный телефон. Отойдя несколько дальше от двери, он клацает ногтями по экрану мобильника и подносит смартфон к уху. Спустя несколько секунд слышится дружелюбный голос: — Слушаю! Джин, я как раз собирался позвонить насчёт встречи. Вздохнув, Джин давит на свои веки от усталости и загруженности, отвечая: — Хосок, в отделение поступали дела о ряде убийств за поседении месяцы? Мужчина на той стороне звонка молчит, слышится шум пакета и хлопок двери, прежде чем следует ответ: — Да. Их около пятнадцати, они с промежутком в несколько дней все. Почему ты спрашиваешь? Джин прислоняется к стенке. — Из какой возрастной и гендерной категории жертвы? Хосок секунды вспоминает, повысив тон: — Женщины, дети, пожилые. Джин, почему ты интересуешься? После продолжительного молчания, Джин не выдерживает напряжения. — Ко мне пришёл парень, сознался в преступлениях. Неужели он так хорошо скрывал улики, что его не нашли? Он молодой, и если смотреть поверхностно, то всё сходится. Хосок не скрывает удивления. — К тебе на приём пришёл? Практически все жертвы найдены у моста, ты знаешь, там было совершенно много самоубийств. Я работаю над этими делом. Экспертиза выявила насильственную смерть у женщин. Удушение, насилие, но никаких ударов острым или тупым предметом. Думаю, мы бы и так нашли его в скором времени. Как ты и сказал, он не умело скрывал улики. В принципе, он вовсе не пытался их скрыть. За это взялись недавно, только после седьмого пришедшего к нам в отдел дела о смерти. Джин, не отпускай его, я сейчас же приеду! Джин и не собирался останавливать Хосока. Попросив быть тише по приезду, чтобы не напугать, он вернулся в кабинет.