твоего балкона свет

      Отставив с усталым вздохом опустевший стакан из-под кофе, Минхо посмотрел в окно. Из-за дешёвого варева из университетского кафетерия, лишь отдалённо напоминавшего благородный напиток (да и то разве что цветом), в горле неприятно горчило, а пустой желудок то и дело напоминал о себе тихим (пока что) урчанием, словно в животе жил донельзя довольный кот. Впечатление, что лекция тянется уже целую вечность, но пожелтевший циферблат часов, которые, казалось, висят на стене аудитории ещё с тех времён, когда строили коммунизм, услужливо напоминают, что прошла всего половина отведённого времени. За заляпанным дождями стеклом в белой потрескавшейся раме — привычное свинцово-серое октябрьское небо, неприлично яркая желтизна раскидистых деревьев и усыпанные тем же золотом газоны, перечёркнутые то тут, то там пешеходными тропинками. Снаружи никого: прогноз с утра обещал ливень и, судя по особенно унылому виду, предсказанию суждено сбыться с минуты на минуту.       Пейзаж навевает ещё бо́льшую меланхолию и сонливость, поэтому Минхо решает переключить внимание на доску прямо перед ним. Номер почти такой же дохлый, как и профессор, которому, не сочтите за дерзость, место, скорее, в одном известном здании где-то на Красной площади рядом с ещё одним дедом, но уж никак не в аудитории в попытках передать пяти десяткам с лишним представителям нового поколения свою бесценную мудрость. Его проеденный молью пиджак, чудовищный галстук, лысина, хлипкие очки на кривой переносице, ужасные в своей неестественности белые вставные зубы — Минхо пытается заинтересовать себя хоть чем-нибудь, но ничего не выходит. Он чувствует, как веки медленно начинают опускаться, а старческий голос профессора звучит уже словно откуда-то издалека, как белый шум, который юноша иногда включает для того, чтобы уснуть было легче.       — Я тебе свои конспекты потом не дам, имей ввиду, — внезапно подаёт голос Сынмин, который сидит по правую руку от Минхо. Последний заставляет себя сфокусировать зрение на двух тетрадях, что лежат бок о бок на покоцанной столешнице: та, что его, сумела сохранить девственную чистоту, на полях лишь небрежно наброшена дата, словно забрела туда по ошибке и теперь не понимает, как там очутилась и каким образом ей сбежать, тогда как принадлежащая Сынмину пестрит всеми цветами радуги благодаря маркерам и ручкам, которые её владелец носит с собой на все пары. Организованность и педантичность, должно быть, у него в крови, как и подобает ребёнку-вундеркинду, окончившему школу экстерном и поступившему в университет гораздо раньше своих сверстников. Сынмин начал славиться своими конспектами с самого первого курса, и сейчас, на четвёртом, уверенно продолжает в том же духе. Он не из тех, кто делится плодами собственного труда за просто так; его не взять на «слабо» и на жалость тоже не надавить, зато он не скрывает, что готов поделиться ценными записями за относительно небольшую сумму, и этой его готовностью с энтузиазмом пользуются многие студенты их потока. Минхо уважает принципиальность друга, но ни рубля не отдаст даже за самый лучших из сынминовских звёздных конспектов, ожидая, что получит их бесплатно: не зря же дружат с самого первого дня здесь (и обычно получает, но с условием, что делиться ни с кем другим не будет).       — Ага, как и тот, что за прошлую лекцию? — с ухмылкой отвечает Минхо, прекрасно зная, что сфотографированные клетчатые страницы уже покоятся в недрах галереи его телефона. Сынмин неоднозначно хмыкает в ответ, подчёркивая последнюю записанную строчку с каким-то особым рвением. Минхо думает, что его рассерженный друг по-особенному мил.       — Зачем ты вообще тогда появляешься на этих лекциях? Старосты ведь подают списки присутствующих, договорился бы с Чаном, и дело с концом, — продолжает вполголоса Сынмин, а затем добавляет с ноткой самодовольства: — В конце концов, ты для него особенный.       Минхо чувствует, как кончики ушей начинают предательски гореть, но вместо того, чтобы одарить Сынмина вербальным ответом, предпочитает больно ткнуть в покрытый мягким фиолетовым свитером бок. Тот по большей части уворачивается, каким-то образом не прекращая записывать материал с белоснежного слайда презентации перед ними, и выпускает многозначительный смешок, словно это он только что нащупал болевую точку и не побрезговал надавить на неё.       Насупившись, Минхо укладывается на парту (сначала руки, а затем сверху — голова) и снова отворачивается в сторону окна. Уши всё ещё алеют, тараканами лезут всевозможные мысли.       Чан — одногруппник Минхо и Сынмина и по совместительству староста, но не душнила какой-нибудь, а вполне себе приятный и классный — тот, с которым всегда можно договориться, который прикроет твою задницу перед преподавателем или деканатом ценой своей собственной и кто попрёт напролом ради группы. Все они познакомились первого сентября, едва оставив школьные парты и абитуру за плечами, стоя перед величественно возвышающимся главным корпусом, чувствуя себя так же потерянно, как слепые новорождённые котята. Ну, по крайней мере, именно эти эмоции запомнились Минхо больше всего — а потом откуда ни возьмись появился Чан, и жизнь словно заиграла новыми красками.       Ли знал, что он гей, лет этак с пятнадцати. Когда друзья и знакомые бегали по свиданиям с девушками, каждую из которых непременно короновали «самой красивой на свете», и затем делились этими своими похождениями во время обычных подростковых посиделок, парень отмалчивался, потягивая любимый энергетик из холодной жестяной банки и с каждой новой историей, разыгранной одинаково, словно по нотам, осознавал, что ни одна из представительниц женского пола ни разу в жизни ещё не заставила его сердце трепетать в припадке романтических чувств и вряд ли это изменится в будущем. Первый поцелуй случился в кругу участников игры в вездесущую «бутылочку» на вписке в честь окончания девятого класса: тогда пустая зелёная склянка из-под «Карлсберга», раскрученная нетвёрдой рукой Минхо, указала на одного из его знакомых, с которым они посещали вечерние курсы подготовки к экзаменам и разве что обменивались приветствиями и прощаниями и изредка совещались по поводу полученных ответов на те или иные задания. Он даже не помнил, как парнишка оказался на этой тусовке (вроде, был то ли другом, то ли братом хозяина квартиры, что пала жертвой их сборища), но перед глазами всё плыло, алкоголь раскрепостил больше, чем обычно, да и обладатель расширенных от удивления серых глаз, что смотрели на него в ответ, кажется, не особенно возражал. Было мокро, горячо, быстро. Минхо помнил, как, оторвавшись от узких порозовевших губ, ощущал себя на вершине мира, будто всё встало на свои места и ни в коем случае больше не сдвинется ни на сантиметр. Хотелось ещё, но взрыв хохота, последовавший моментально, отбил всякую охоту продолжать. Кажется, он даже немного протрезвел от такой реакции: ничего себе, он тут последний кирпичик уложил в сводах своего сердца, убедившись окончательно и бесповоротно, что никого, кроме парней, он больше целовать не хочет и не будет, а его буквально подняли на смех. Ну, хорошо, не его и не за это (он никому даже не рассказывал о своей ориентации, а в ответ на вопросы про наличие подружки тактично менял тему), но ситуация всё равно сложилась малоприятная. Наверное, не было бы и вполовину так обидно, если бы среди гогочущих девушек и парней не было того самого, с кем он только что разделил свой первый поцелуй и с чьей помощью завершил попытки определения своих предпочтений. А в понедельник, как обычно придя на занятие по алгебре, вчерашних серых глаз уже больше не видел: возможно, этот знакомый тоже кое-что осознал, но признаться самому себе пока не хватило смелости.       После произошедшего Минхо был сфокусирован на экзаменах и поступлении, думать об отношениях было некогда, да и незачем: не то, чтобы в его крохотном провинциальном городке было, кем поживиться. Он сумел познакомиться с каким-то парнем по интернету, они даже активно общались пару месяцев, и Минхо уже позволил надежде на встречу поселиться где-то в на задворках сознания, втайне от всех чуть ли не каждый день заходя на сайт покупки авиабилетов и с саднящим сердцем глядя на круглую сумму, стоящую между ним и его мечтами. Парнишка пропал так же внезапно, как и предыдущий — буквально удалил свою страницу, не попрощавшись и не сказав ни слова, а Ли не додумался узнать номер мобильного ещё во время общения. После этих двух инцидентов на отношения было решено положить большой и железный — тактика, которой он придерживался вплоть до первого сентября первого курса. Вплоть до Чана.       В глазах Минхо Чан был идеален: один из лучших студентов факультета, ответственный, добрый, но справедливый, участливый и заботливый, тот, чьё сердце и помыслы всегда были чисты и искренни. Минхо не был особо общительным в силу того, что отказывался водиться со всеми подряд, умело оберегал свои границы и имел способность говорить правду, какой бы болезненной она ни была, вместо того, чтобы хоронить её под тонной бессмысленного словесного сахара, лишь бы тот, кому она предназначалась, не обиделся. С первого взгляда он производил довольно грозное впечатление, но с самыми близкими людьми был воплощением того, что так ценил в Чане. Ли казалось, что они со старостой прекрасно дополнили бы друг друга в качестве партнёров, но до недавнего времени он не был уверен, что объект его интереса оценит (в известном смысле) этот самый интерес, поэтому продолжал сохранять субординацию и общаться с Чаном исключительно по-дружески, списывая любое проявление внимания с его стороны на то, что он, должно быть, ведёт себя так со всеми. Спасибо Сынмину, который в начале этого учебного года серьёзно взялся за раскрытие глаз своего непутёвого друга, указав на то, что нет, Чан ни разу не приносил ему любимый кофе на пары («Он сказал, что в кофейне была акция, поэтому у него оказался лишний» — «Нет там никакой акции, я сказал Хёнджину, он попёрся туда в надежде урвать два американо по цене одного, и его послали» — «Ну, это всё равно ничего не доказывает» — «Честное слово, я готов тебе врезать»), и нет, трёхцветный значок на рюкзаке Чана (розовый, фиолетовый и синий) не означают, что это он так горячо поддерживает лгбт-сообщество, а сам на деле заинтересован только в противоположном поле. Минхо в ответ на всё это промолчал, но краснеть по причине кудрявого светловолосого старосты начал гораздо чаще.       Словно магнитом его глаза оказываются прикованы к блондинистой макушке на несколько рядов впереди их с Сынмином местечка. Чан сидит в окружении старост других групп потока, оживлённо переговаривается с веснушчатой темноволосой девушкой, имя которой Минхо даже не знает, и он уже практически чувствует острый укол ревности где-то в районе груди, как вдруг Чан, словно ощущая на себе чей-то пристальный взгляд, прерывает беседу и оборачивается. видя, кому он принадлежит, пухлые розоватые губы расплываются в тёплой улыбке; Чан неловко подмигивает и, кажется, смущённый этим своим неожиданным жестом даже больше, чем Ли, поспешно отворачивается обратно к доске и девушке. У Минхо в животе, кажется, целые полчища бабочек рвутся наружу.       Когда лекция наконец завершается и профессор своим обычным скрипучим голосом дарует студентам свободу, Минхо и Сынмин неторопливо покидают видавшую виды аудиторию и останавливаются у ближайшего подоконника.       — У нас ещё пара по медиаменеджменту, ты пойдёшь? — спрашивает Сынмин, положив тяжёлый рюкзак рядом с собой и оперевшись на холодную бетонную поверхность. Минхо, который безучастно листал ленту инстаграма, отвлекается на секунду, чтобы в который раз бросить взгляд за окно: тучи почернели, все деревья, казалось, поблёкли и осунулись; он уверен, что, если открыть форточку, в коридор хлынет запах приближающегося ливня. Зонт он, конечно, не взял.       — Нет, — он чудом остался в живых после сущей пытки монотонного потока терминов и фактов, продолжавшейся полтора часа, и, кажется, на сегодня его академическая батарейка разряжена. И совсем даже не важно, что большую часть этого времени он либо пялился в окно, либо буравил взглядом светлую голову напротив. — Пойду домой отсыпаться.       — Так тебя же на первой паре не было, потому что ты решил, что тебе необходимо выспаться? — Сынмин смотрит на него с изумлённой ухмылкой, как будто Минхо только что сморозил самую занятную вещь на свете. Ну, да, с таким послужным списком, как сынминов, тот давным-давно приучил себя спать не более пяти часов в сутки, посвящая как можно больше времени продуктивной деятельности. Как хорошо, что Минхо не стремился к какому бы то ни было превосходству.       — Вышла большая погрешность в рассчётах, нужно поскорее исправлять, — Ли натягивает обе лямки рюкзака на широкие плечи, поправляет уютный кардиган крупной вязки и рубашку под ним, чтобы не топорщилась, и, бросив Сынмину безэмоциональное «увидимся дома» (потому что, естественно, квартиру снимают они тоже вместе), быстрыми шагами скрывается за поворотом, что ведёт к главной лестнице.       И тут же влетает в массу сплошной чёрной одежды, напоминающую дементора. Оба валятся на грязный пол корпуса с жутким грохотом, притягивая непрошеные взгляды и вызывая смешки. Минхо чувствует, как саднит лоб — если вскочит шишка, он этого выходца из Азкабана отыщет и посадит точно такую же, чтобы научился под ноги смотреть, прежде чем выходить в люди. Сфокусировав зрение, он смотрит прямо перед собой и видит зажмурившегося мальчишку, который, словно отражение в зеркале, точно также сидит и потирает лоб под густой синей чёлкой.       — Минхо!       Резко встрепенувшись и тут же пожалев об этом, когда движение отозвалось пульсирующей болью во всём черепе, он поворачивает голову в направлении до боли знакомого голоса и видит, как Чан, лавируя в толпе словно это отдельный вид спорта, а он — олимпийский чемпион, со всех ног бежит к месту происшествия. Его белёсые кудри очаровательно подпрыгивают, а на лице такое искреннее беспокойство, что сердце Минхо, кажется, пропускает пару ударов.       — Всё в порядке? Что случилось? — Чан, словно контролируя самого себя лишь отчасти, обхватывает Минхо за плечи и чуть прижимает к себе; его лицо так близко, что чувствуется мятное дыхание от любимого парнем «Орбита», и Ли ощущает себя на грани жизни и смерти.       — Хэй, мне вообще-то тоже досталось, — звучит обиженный голос откуда-то справа, и Минхо готов поставить говорящему вторую шишку на лоб за то, что тот посмел прервать момент, будто выцепленный прямиком из его подпитанного романтическими дорамами разума.       — Джисон? — Чан, кажется, в замешательстве, но быстро берёт себя в руки; в голос возвращается прежнее беспокойство, и это служит неприятным подтверждением теории Минхо, согласно которой Чан одинаково хорошо относится ко всем, а он для него вовсе не особенный. — Как ты?       — Ничего, только, кажется, шишка будет.       Ли вперил взгляд в пол, считая соринки и крупицы грязи с огромного количества проходящих здесь каждый час ботинок; ему всё равно, что его красивые чистые вещи уже не такие красивые и чистые, он просто хочет поскорее уйти отсюда, вернуться домой и посвятить вечер болезненному анализу этих эмоциональных качелей вместо работы над эссе, которое сдавать через два дня. Боковым зрением он видит, что виновник происшествия нетвёрдо поднимается на ноги (ужасно худые! он ест вообще? да какая ему разница, собственно). Чан напоминает о себе тем, что аккуратно поднимается сам, а вместе с ним и Ли — ладони Чана, широкие и тёплые, всё ещё покоятся уверенной хваткой на его плечах. В животе снова предательски щекочет.       — А ты, Минхо? цел?       Тот молча кивает.       — Минхо… хён?       Старательно скрывая проблеск удивления, Ли поднимает глаза на незнакомого парнишку в траурной расцветки одежде: огромная чёрная толстовка, местами застиранная и видно, что не новая, чёрные джинсы в облипку, акцентирующие внимание на чрезмерно худощавых ногах, чёрные «конверсы» с грязными от пыли шнурками. Даже шапка на голове и рюкзак — и те чёрные. Единственным цветным пятном во всём образе выступало лицо с круглыми, порозовевшими от смущения щеками и сожжённые краской синие волосы. Он выглядит точно так же, как каждый второй в той компании скейтеров, с которой Минхо иногда тусовался, когда ему было лет пятнадцать. Интересно, а «Май кемикал романс» он тоже слушает? Ли поднимает бровь в беззвучном вопросе, сделав выбор в пользу постоянного зрительного контакта: ему очень сильно хотелось заставить этого любителя бегать по коридорам поволноваться чуточку сильнее.       — Ты это… извини меня, пожалуйста, за столкновение. Мне нужно было быть внимательнее, — Джисон произносит, опустив глаза в пол и рассматривая заляпанные осенней грязью носки поношенных кед, так что тактика со зрительным контактом провалена. В его голосе, хоть и тихом и пристыженном, столько искренности, что Минхо не находит в себе сил продолжать злиться.       — Всё в порядке, но впредь смотри по сторонам, — отвечает Ли, засовывая ладони в карманы джинсов и лишь потом понимая, что это движение может спугнуть Чана и заставить того убрать руки с плеч Минхо — так же, как кошка, чей покой, если хоть немного потревожить, решит, что она больше не хочет находиться рядом с тобой в одном помещении и уйдёт, многозначительно виляя хвостом.       Но Чан не отпускает.       — Чего ты вообще по коридорам гоняешь? — беззлобно усмехнувшись, спрашивает блондин, и Джисон, кажется, смущается ещё больше, если такое возможно.       — Да я проспал, думал, что опоздаю, вот и вдарил во всю ещё с самой общаги, — волнение заставляет юнца говорить с невероятным пылом; он ещё сильнее заливается краской, и уголки губ Минхо невольно приподнимаются в снисходительной улыбке.       — Ну, теперь точно опоздал, — вздыхает Чан. Эта фраза заставляет Джисона спохватиться; поправив лямку рюкзака на тонком плече, он, судя по всему, возвращается в режим паники и, бросив cкорое: «Я побежал, до встречи, Чанни-хён, Минхо-хён», с удивительной скоростью пересекает застеленный зашорканным линолеумом коридор и скрывается за поворотом, что ведёт к одной из поточных аудиторий.       — Ты точно в порядке? — Чан говорит тихо и спокойно, а стоит так близко, всё ещё обвивая Минхо руками, что у последнего в горле вдруг раскинулись пески пустыни, так что он не в состоянии вымолвить ни слова, лишь кивает, не сводя глаз с парня рядом с ним. Только сейчас Минхо с какой-то странной тревогой осознаёт, что никого вокруг нет — только он и Чан. лампочка на потолке разливает неровный жёлтый свет, в котором пряди Чана словно искрятся сильнее, чем обычно. Ли заворожённо смотрит, забыв о смущении, и, если бы он совсем немного опустил взгляд, увидел бы, как пылают кончики ушей Чана. Возможно, знание, что эта особенность у них одинакова, сделала бы того ещё милее в его глазах.       — Знаешь, Минхо… — начал Чан, но вдруг запнулся, словно растерял всю смелость посередине предложения. Второй парень затаил дыхание: он не знает, на что надеяться — нет, он боится надеяться, поэтому в его голове сейчас абсолютный вакуум. Он пристально смотрит на Чана, в этой немой манере приглашая к продолжению, и тот, сделав глубокий вдох, прибавляет: — Я давно хотел тебя спросить…       — Вот ты где, Бан! Долго тебя ждать?       Минхо готов рвать и метать, когда староста резко сбрасывает с его плеч свои уже ставшими такими знакомыми и родными руки, а выражение лица принимает то, что сродни нашкодившему питомцу. Минхо медленно оборачивается и видит, что одна из дверей — дверь деканата, если быть точным — чуть приоткрыта, а из проёма торчит очень знакомая голова замдекана с её огненно-рыжими волосами и очками в толстой роговой оправе на широкой переносице. Он судорожно сглатывает обиду на всех и вся и делает шаг в сторону, отдаляясь от Чана и моментально скучая по теплу другого тела рядом со своим.       — Уже бегу, задержался, извините! — растянув губы в вежливой улыбке, он поднимает свой рюкзак, показывая готовность идти на зов; женщина хмыкает и прячется обратно в кабинет, оставив дверь открытой.       — Прости, когда тебя упавшим увидел, совсем забыл, что меня вызвали на ковёр, — Чан потирает шею, смотря куда-то вниз, и золотистые кудри так красиво застилают глаза, что у Минхо сводит скулы. Ещё одна любая эмоция сегодня — и он слетит с катушек.       — Иди, староста, долг зовёт, — отвечает Ли, прикладывая максимум усилий, чтобы не выглядеть расстроенным. Он придёт домой, по дороге зайдя в магазин и купив пачку сигарет, курить которые зарёкся ещё со второго курса, и будет лежать в постели, вспоминая события сегодняшнего дня и препарируя их до мельчайших деталей, пока Сынмин не вернётся и не начнёт ворчать насчёт того, что шторы пропахнут сигаретным дымом, а глупое эссе само себя не напишет. Сядет за стол, включит ноутбук и свой самый депрессивный плейлист, а от писанины будет то и дело отвлекаться, чтобы в миллионный раз пролистать инстаграм Чана и лайкнуть ту пару мемов, которые он ему скинет, но спросить напрямую о невысказанном ранее духу не хватит.       Чан прощается и пропадает в глубине кабинета, тихо закрыв дверь. Минхо стоит ещё пару минут в одиночестве, а затем медленно, пролёт за пролётом, спускается вниз и выходит из корпуса. Начавшийся дождь, постепенно усиливаясь, шелестит кронами деревьев. Кажется, настроение на завтра — это въебать все пары до единой.