Часть 1
2 мая 2021 г., 02:03
Писк приборов раздражал. Как и типично больничный запах лекарств. В небольшой палате им было тесно, но они не уходили. Некоторые старались даже не спать. Им казалось, что едва они закроют глаза, и их друг очнется, а они это пропустят. И плевать, что на нем висит какой-то прибор, который сразу же подаст сигнал. Они не верят. Они уже не верят в эти приборы. Как и во врачей. Потому что врачи сказали, что они не знают, что с ним. Врачи сказали, что такое случается. Человек просто засыпает и не просыпается. Какая-то разновидность комы, из которой он может выйти только самостоятельно. Врачи сказали, что остается только говорить с больным. Уговаривать, чтобы он вернулся. Некоторые считают, что это помогает. И молиться.
Остается только молиться.
Они не отходили от постели, казалось, просто спящего друга. Они не могли отойти от него. Они не уходили, потому что Феликс сказал, что ему нужно время на поиски ответов и строго наказал, чтобы как минимум четверо всегда были в палате. Да. Именно поэтому. А не потому что липкий страх сковал их по рукам и ногам. Совсем не поэтому на полу уже давно были разложены спортивные маты, подушки и пледы, на которых ребята жили последние трое суток. И никто из них не признавался даже самому себе, что они все боятся самого страшного — услышать тонкий, протяжный писк кардиомонитора. Нет, они не уходили совсем не поэтому. Феликс сказал, что они защищают его. И они готовы были перегрызть глотку любому, кто попытается им помешать.
Врачи и медсестры перестали возражать после того, как Феликс с ними поговорил. Что он им сказал — неизвестно, но ребят перестали трогать. Проверять состояние их друга приходила одна и та же медсестра, которую одобрил Феликс. Она же, вместе с их менеджером, по первому требованию приносила все, что бы ребята ни попросили.
Они верили, что Феликс найдет то, что ищет. Что он придет и спасет друга. А пока они делали то, что могли. Они ждали.
СынМин держался. Он и сам, пожалуй, не знал, на чем, но держался. Не проронил ни слезинки за эти трое суток. Он старался как-то организовать их жизнь, потому что жили они теперь тут. Еда, питье, походы в душ и расписание сна. Он составил кучу графиков, пытаясь отвлечься и не соскальзывать каждую минуту взглядом на неподвижно лежащую на больничной койке фигуру. Он открывал окно, чтобы проветрить палату и заставлял остальных следовать придуманному им расписанию, ведь это позволяло ему почувствовать себя нужным. Хоть немного. Иначе он, пожалуй, сорвался бы. Потому что чувствовал свою вину…
Хан часто плакал. После первой своей истерики, случившейся, когда стало понятно, что что-то совсем не так, он старался скрывать слезы. Но у него не получалось. В первые сутки в больнице он обустроил себе уголок около самого изголовья койки, на которой лежал его друг, и пытался убедить себя, что тот просто спит. Но не смог. И тогда он решил последовать советам врачей. По его просьбе менеджер принес ему несколько книжек со сказками, которые он, глотая слезы, читал вслух для друга. Читал, пока не начинал хрипнуть. А еще менеджер принес молитвенник. Его Хан читал ночью едва слышным шепотом. ОН молился, чисто и истово, как только может человек, находящийся в отчаянии. Он не знал, что еще можно сделать. Но ничего не делать он не мог. Потому что чувствовал, что виноват.
ЧанБин сидел в дальнем углу и старался не попадаться никому на глаза. Его ребра, спина и руки уже почти не болели, но он все равно старался двигаться поменьше. Когда врачи озвучили страшное, он сорвался. Позорно и безобразно. Он бросился на них с кулаками. Он кричал, что они никчемные, что в гробу он видал таких специалистов, и что если они сейчас же не помогут его другу, от он их всех закопает. Его едва смогли скрутить. Пришлось даже делать укол успокоительного. С тех пор он молчал. Молча терпел, когда ему обработали ссадины. Молча выслушал Феликса. Молча выполнял все указания СынМина. Молча сидел в своем углу. Потому что единственное, что ему хотелось бы произнести, это извинения. Но тот, кому они предназначались бы, не мог его услышать. Тот, перед кем ЧанБин хотел бы извиниться, спал настолько крепко, что даже врачи не могли его разбудить. Поэтому он сидел в своем углу и молчал, терзаемый виной.
ЧонИн часто сидел в ногах друга. Он старался брать пример с СынМина и не плакать. Он старался быть сильным для остальных. В первую очередь для спящего друга, которого он гладил по ногам. Он старался улыбаться, но иногда, когда ему казалось, что никто не видит, он украдкой смахивал слезы. Он постоянно шептал извинения, будто надеясь, что друг услышит. Когда Хан замолкал, он говорил. Вспоминал смешные истории, делился мыслями и мечтами. Когда спина окончательно затекала, он сворачивался клубочком под боком у Чана, остервенело пишущего музыку. Или у Хана, который читал сказки, и устраивался так, чтобы смотреть на красочные картинки. Четырежды за эти трое суток он укладывался поближе к ЧанБину и они просто молчали вместе. ЧонИн беспрекословно придерживался расписания, составленного СынМином и помогал ему поддерживать в палате чистоту. Ему хотелось просто лечь и ничего не делать, но от этого было бы еще хуже, поэтому он старался заняться хоть чем-нибудь. Чтобы отвлечься от грызущего его чувства вины.
ЧанБин почти не спал. Потому что во сне к нему приходил его друг. Протягивал к нему свою руку, вытирал его слезы и помогал подняться. А потом улыбался и… Исчезал. И это было выше его сил.
Чан писал музыку. В самом начале он поучаствовал в размещении, но потом остальные начали справляться без него и он самоустранился. Обустроил себе местечко недалеко от одной из розеток, установил ноутбук на переносной столик, принесенный медсестрой, и ушел в написание музыки. Так он мог выплеснуть свои эмоции не срываясь на окружающих. Ребята не обижались на него. Совсем нет. Они понимали его и, пожалуй, немного завидовали. Раз в час он снимал с себя наушники и на десять минут возвращался в реальность. Он специально ставил себе таймер, чтобы отдохнуть от компьютера и проверить, что происходит у остальных. И был им очень благодарен за то, что они у него такие — понимающие и заботливые. Он отдавал себе отчет в том, что поступает неправильно. Что это он должен был заниматься организацией их жизни в пределах одной отдельно взятой палаты. Что он просто сбежал от реальности в работу. Что он должен поддерживать и успокаивать его ребят. Но он не мог. И неважно, что Феликс сказал сидеть тихо и не высовываться, так что заняться ему в большую часть времени было бы нечем. СынМин пытался его успокоить, говоря, что если бы всем занимался Чан, то он сам бы уже сошел с ума от ничегонеделанья. Но мысль о том, что Чан — лидер и он ДОЛЖЕН… Она не отпускала. И лишь усугубляла и без того убивающее его чувство вины.
МинХо большую часть времени спал. Устроил себе гнездо около Хана и спал. Просыпался он только тогда, когда его будили, или когда Хан начинал плакать. Неважно, насколько тихи были всхлипы, МинХо их слышал и просыпался. Он обнимал Хана, гладил его по спине и тихо шептал, что все будет хорошо. Укачивал, успокаивал, поддерживал. Иногда к нему приходил ЧонИн, и тогда МинХо тихо, чтобы не мешать остальным, разговаривал с ним. Но в остальное время он спал. Беспокойно, иногда дергаясь и вскрикивая, просыпаясь в холодном поту. И тогда уже Хан клал его голову себе на колени и перебирал его волосы, пока МинХо опять не засыпал. Ему снилось, что он стоит перед сверкающими воротами. И он знает, что там, за этими воротами, его ждет его друг. И он сбивает руки в кровь, он бьется в тяжелые створки, но у него не хватает сил их открыть. Просыпаясь, он видит над собой обеспокоенные глаза Хана. И его с головой захлестывает вина.
* * *
Феликс пришел на исходе третьей ночи. Он выглядел уставшим. Как будто за прошедшие трое суток не сомкнул глаз. Он остановился на пороге, глубоко вдохнул и недобро посмотрел на остальных. — Ну привет. Чан снял наушники, МинХо проснулся, а Хан заложил молитвенник, который читал, тонкой закладкой. Остальные просто повернулись к колдуну. Они не понимали, почему он недоволен. Ведь они же точно выполняли все его распоряжения. — Я вас тут оставил, чтобы вы защищали ХенДжина, а не топили его в своем чувстве вины. — Что ты имеешь ввиду? — спросил Чан, поднимаясь на ноги. — Вы не виноваты, — с тяжелым вздохом пояснил Феликс. — Вы бы не смогли вытащить его из той депрессии, в которой он был пред тем. как… — голос его сорвался. — Нет. Мы плохо старались… — всхлипнул Хан. — Это была не простая депрессия, — голос Феликса становился бесцветным, теряя эмоции. — Его пробили. — Что сделали? — уточнил МинХо, привставая со своего места и поглаживая Хана по плечам. — Пробили. Я не удержал его защиту, — Феликс тяжело опустился на пол, прислонившись спиной к стене. — А потом не смог достаточно быстро залатать эти пробои. — Феликс, кажется, с тобой не все в порядке. — СынМинни, наш глас разума… — Феликс тускло улыбнулся, но потом тряхнул головой, развеивая наваждение. — Да, ты прав. Меня тоже притопило. Он достал из небольшой сумки, принесенной с собой, кулончик с прозрачным камнем, и надел его себе на шею. Затем из сумки показались шесть бутылочек с зельем, при виде которых остальные скривились. Они помнили, как оно действует, и совсем не жаждали вновь испытать это на себе еще раз. — Не морщимся, — чуть ехидно заметил колдун. — Поверьте, это еще не худший способ очиститься от негатива. Ребята переглянулись и решили не спорить. И не спрашивать о других способах. Феликс выставил их из палаты, приказав начисто вымыться и использовать зелье. Они, конечно, были не слишком грязными, но чистка лишней не будет. Да и у него под ногами мешаться не будут. Он достал из своей сумки свечу, фиал с водой и маленький колокольчик. Нужно было почистить помещение. Но прежде, чем начать, он надел на шею спящего ХенДжина такой же кулон, какой сейчас висел на его собственной шее. Прозрачный кристалл лег поверх больничной рубахи и тускло поблескивал в свете восходящего солнца, заглянувшего в открытое окно. Колдун вздохнул. Самое время. Он тщательно вычистил палату от негатива, собиравшегося тут неизвестно сколько. А затем достал из сумки белый мелок, который изготовил в недавней поездке, и принялся рисовать защитные знаки. По периметру палаты и вокруг койки с ХенДжином. За полчаса он измотался, казалось, сильнее, чем за трое бессонных суток поисков и приготовлений. Обычно такую чистку он провернул бы шутя, но сегодня она просто стала последней каплей. Когда он закончил, в дверь тихо поскреблись. — Входите, — чуть слышно ответил он, пытаясь выровняться, но ноги подгибались. Дверь открылась и крепкие руки Чана подхватили потерявшего равновесие колдуна. Его неумолимо клонило в сон, но он должен был еще кое-что сказать. — Выспитесь… Вечером вы мне понадобитесь полными сил… Он так и не понял, сказал ли он это вслух, а если сказал, то услышали ли его. Кулон на его шее потемнел, но сил, чтобы снять его и убрать в мешочек, лежащий в кармане, совсем не было. Как не было сил даже на то, чтобы хотя бы заменить кулон на новый. Себе и Джинни… Взошедшее солнце осветило бледное веснушчатое лицо крепко уснувшего колдуна.
