ультрамарин, охра, кармин

      В большом зале, залитом мягким дневным светом, уже во всю толкаются три группы второкурсников с мольбертами, пытаясь разобраться, кто где сидел в прошлый раз, и рассесться так, чтобы ничего друг другу не загораживать, когда в распахнутые двери влетает Вова с тяжёлым этюдником наперевес и на ходу закидывает смятую в руках ветровку на вешалку.       — Фух, еле успел, — выдыхает он. — Все ноги себе отбил, пока этот гроб на ножках пёр.       — Семенюк, — раздаётся слева раскатистый бас Федулина, — к тому моменту, как я появляюсь в аудитории, вы должны уже стоять за мольбертом и выкладывать краски на палитру.       Лучше бы ты вообще, блять, в аудитории не появлялся, думает про себя Вова, добавляя ещё пару слов, не вполне цензурных.       — Извините, проспал, — бросает он, нервно потирая шею.       — Давайте посерьёзнее, пожалуйста, семестр сложный, работ много, с таким отношением результата удовлетворительного никакого просто быть не может.       Вова кривит лицо, передразнивая, проходит в глубь аудитории к своему месту позади десятка голов. Круглолицый парень хлопает его по плечу.       — Что, птичка-мозгоклюйка опять доебалась?       — Да пошёл он, — шепчет Вова, косясь в сторону главного преподавателя по рисунку и живописи, вальяжно расхаживающего между мольбертами.       С ним отношения не заладились как-то сразу, с первого курса, прошлым летом на сессии спас только более-менее приличный пленэр.       — Пока тебя не было, он сказал, в этом семестре Магдалину копируем, — сообщает Саня, пока Вова выдвигает ножки своего этюдника, регулируя высоту.       — Кого-кого, блять?       — «Скорбящую Магдалину» Эль Греко.       Выражение лица Стародубцева ещё более скорбящее, чем название полотна.       Одной рукой Вова выкручивает винтики, врезанные в крышку, другой гуглит название картины.       — Пиздец… — восклицает он чуть громче, чем ожидал, разглядывая шедевр мировой живописи в синих тонах.       Несколько человек, стоящих рядом с ними, оглядываются.       — Я в прошлом году с «Лютнистом» этим сраным чуть не ёбнулся, так и не дописал, кстати. Как я это говно вывезу, я вообще не ебу.       Стародубцев понимающе кивает, сам этого Караваджо в ночь перед просмотром добивал — и всё равно засрали. Его возмущённые возгласы в коридоре в тот день не слышал только глухой:       — Не, ну им норм там вообще? Караваджо эту картину не один год, блять, херачил, она так-то, на минуточку, в Эрмитаже висит. Я как за три месяца должен это повторить? «Что-то странно, вам Караваджо никому не удался…» — очень похоже изображал он Федулина. — Так, ебать, естественно, он не удался, мы же, сука, на первом курсе!       Словом, с самого утра становится ясно, что день этот не сулит ни Вове, ни Сане да и вообще никому из иллюстраторов-второкурсников ничего хорошего.       — А дед в жёлтом где? — спрашивает Семенюк, закрепляя на подставке небольшой холст с недописаной фигурой в интерьере.       — Так всё, он уже три сеанса отсидел.       — В смысле, деда больше не будет?       — Не-а, сегодня новый кто-то придёт.       — Пиздец, а я его не дописал.       — Ну фотка в помощь, тебе скинуть?       — На фотографии пространство не то, лучше приди с аниматорами его допиши, они по средам со второй пары тут, — встревает в их разговор невысокая девочка из первой группы.       — Дашуль, мне, вот если честно, поебать на любые пространства, кроме пространства моей жопы, куда меня выебут, если я не принесу мозгоклюйке шесть выдроченных рисунков и шесть живописей, — ласково произносит Вова, улыбаясь знакомой.       — И перспективу, — добавляет Стародубцев.       — Нет у нас никаких перспектив, Сань, — вздыхает Семенюк. — Скинь фотку по-братски.       — Пацаны, холст есть у кого-нибудь запасной? Я отдам.       Из-за соседнего мольберта показывается голова парня с острыми чертами лица и серьгой в виде креста в левом ухе, ставшей в своё время поводом для множества шуток о пиратах и их кораблях.       — Я че, похож на миллионера? — вскидывает голову Максим Шабанов, возившийся рядом с кистями, пытаясь понять, какие из них ещё пригодны для живописи, а какие уже стёрлись к херам.       — Макс, ты на платке учишься, — напоминает Шадоукек.       — Павлов, ты заебал, — закатывает тот глаза, и ребята понимающе усмехаются.       Все знают, что этот семестр для Шабанова, можно сказать, решающий. Если Максу каким-то чудом удастся закрыть сессию без долгов и, желательно, на все пятёрки, у него будет шанс перевестись на бюджет.       — Ты, главное, на подарок Федулину скинуться не забудь, — смеются при случае одногруппники, но, вообще-то, очень за него болеют, потому что лучше их Макс, чем придурок Пешков из третьей группы, который истерит на каждом просмотре и вечно лезет, когда его не просят. К слову, не просят его никогда.       — Блин, мне так-то тоже холст новый нужен, — говорит Вова, опомнившись. — Я, конечно, деда замазать могу, но у меня он один за весь месяц написанный, так что не варик вообще.       — У меня оргалит есть, правда, маленький, — негромко говорит Алина, краем уха уловившая их разговор.       Алина вообще у них девчонка мировая, за группу и двор, как говорят Шабанов со Стародубцевым — настоящий профорг. И Вова благодарен ей сейчас как никогда.       — Святая ты женщина, — улыбается он, забирая у неё тяжёлый кусок грунтованного оргалита. — Буду дол­жен.       — Да ладно, — на её точёном лице расцветает ответная улыбка.       — Пацаны…       Макс толкает кого-то в бок, взглядом указывая на постамент, где обычно сидят натурщики. На него, явно чувствуя себя не в своей тарелке, взбирается худощавый парень, одетый в белое, с на редкость дебильной причёской. Он неуклюже ёрзает на стуле, пытаясь устроиться поудобнее, и трёт кончиками пальцев слезящиеся — должно быть, от едкого запаха растворителя, которым пропитан сухой воздух аудитории, — глаза. Надежда Васильевна, их младшая преподавательница, суёт ему в руки белую коробку из-под обуви, которую тот с удивлением принимает, деликатно укладывает его тощие пальцы на крышке и наконец отходит в сторону.       — Значит, обратите внимание, дорогие друзья, — громко басит подошедший к постаменту Федулин, — на Алексее сегодня белая кофта и белые штаны, в руках он держит белую коробку, но этот белый везде разный по тону, по теплоте-холодности, и ваша задача — показать в своих работах эти цветовые и тональные отношения минимальными — это очень важно — средствами.       — Ебать, этот Алексей — Аполлон на минималках, — шепчет Вова, скользя внимательным взглядом по выступающим скулам, длинной шее и рукам. Пальцы у Алексея ужасно длинные, точёные, словно вырезанные из мрамора. Он такие раньше только у статуй в Пушкинском музее и видел, невольно думает Вова и вслепую тянется за палитрой.       — Шеф, ты чего? — дотрагивается до его лопатки Саня, замечая, что Семенюк, похоже, завис.       Вова медленно качает головой, отводя взгляд. На палитру с хлюпающим звуком струятся, как загустевшая зубная паста, краски.       Ультрамарин, охра, карминовая — для впалых щёк и невозможно острых скул.       Кадмий жёлтый — для кофты и немного для коробки, которую парень нервно сжимает в руках.       И много-много белил.       Полчаса спустя Лёша чувствует, как его спина начинает деревянеть, и жалеет, что изначально сел так ровно. Откровенно говоря, он жалеет, что в принципе повёлся на уговоры Ильи Мазеллова и согласился позировать у младших курсов. Конечно, полторы тысячи за сеанс на дороге не валяются, но лучше бы он снова устроился курьером, потому что здесь он ещё и часа не просидел, а ему уже хочется кашлять от какофонии запахов, тихонько скулить, потому что налившиеся тяжестью неподвижные конечности начинают неприятно ныть, и, в конце концов, хотя бы просто почесать нос.       Ещё через пятнадцать минут объявляют долгожданный перерыв. Лёша ставит коробку на пол, слезает с дурацкого постамента, вытягивается в струнку, хрустя суставами.       Студенты разбредаются по аудитории, собираются в кучки, мельтешат туда-сюда, потихоньку выскальзывая за дверь. Кое к кому из оставшихся подходит кто-нибудь из троих работающих с иллюстраторами преподавателей.       — Точнее, Семенюк, нужно точнее. Посмотрите, вы перекрыли уже весь холст и пишете тени, но у вас совершенно нарушены пропорции: спина слишком длинная, руки к голове слишком большие…       — Ну так, если он реально дылда, я ж не могу его по-другому нарисовать, — бормочет Вова.       — Вам нужно всё здесь уточнять, постепенно добавлять детальности, он же сейчас у вас совершенно не похож. И пропорции, пропорции… Второй курс уже, рисуем не первый месяц, ну пора бы уже как-то собираться…       Лёше, краем уха захватившему слова преподавателя, кажется, что студент, которого только что отчитали, выглядит расстроенным. Он бы тоже, пожалуй, расстроился, если бы про его работу не сказали ничего хорошего.       Становится интересно, как выглядит то, что изображено на холсте парня, который стоит сейчас и, сильно размахивая руками, вполголоса, так, чтобы не услышал преподаватель, говорит что-то скучковавшимся возле него однокурсникам.       Лёша не спеша идёт между мольбертами, смотрит по сторонам. Странно видеть изображения себя в таком количестве. Губанов щурится, вглядываясь в работы второкурсников. Везде он и не он одновременно. Вроде похож, но слишком уж разный. Ощущения непонятные.       — Извините, можно я сфотографирую?       Вова не сразу понимает, что вопрос обращён к нему.       — Чё? — поворачивается, натыкаясь взглядом на их натурщика.       — Сфотографирую… можно? — повторяет Лёша, надеясь, что не сказал чего-то не так.       — Нафига? — Вова сводит брови к переносице.       — Красиво… — отвечает Губанов удивлённо.       Он думал, что художники любят, когда хвалят их работы.       — Тебе чё, реально нравится? — улыбается Вова.       — Ну да.       — Ну ты же здесь типа вообще не похож, — его рука машинально касается горячей шеи.       На холсте у Вовы густым плотным слоем лежат широкие мазки краски, из которых лишь приблизительно лепится фигура натурщика, вырываясь из холста ярким бело-жёлтым пятном на глубоком бордовом фоне.       — Мне это и нравится, — признаётся Лёша.       Вова правда не понимает, но снова улыбается слегка смущённо и кивает.       — Ну фоткай, давай я мольберт поверну… Твою ж мать!       Всё происходит слишком быстро, так что Лёша не успевает отскочить в сторону, а Вова — поймать задетую им палитру с маслом, полетевшую прямо на белоснежные штаны Губанова.       — Ебать, я дебил! — стонет Семенюк, виновато смотря на натурщика, на чьём лице сейчас можно прочесть все оттенки недоумения, досады и раздражения одновременно. — Блять, прости-прости-прости, щас я всё сделаю… Народ, тряпочку чистую дайте кто-нибудь срочно!       Вова кричит в зал, торопливо благодарит кого-то из первой группы, откликнувшегося на его просьбу, и садится на корточки, роясь в рюкзаке в поисках растворителя номер три, которому он предпочитает льняное масло, — потому что оно не воняет и цвета от него ярче получаются, — но всё равно носит всегда с собой. На всякий случай.       — Идём в туалет, — говорит он пострадавшему от его неловкости и уверенно шагает к двери в углу зала.       Рывком открывает кран, мочит тряпку в холодной воде, хотя это совершенно бесполезно, потому что масло в воде не растворяется, щедро льёт растворитель на тряпку, от чего они оба закашливаются.       — Воняет отвратительно, — понимающе говорит Вова.       — Ничего, — Лёша часто моргает, пока тот пытается оттереть яркие пятна на его штанах смоченной растворителем тряпкой, вероятно, сделанной из чьей-то бывшей футболки.       — Меня Вова зовут.       — Лёша.       Он бы пожал ему руку, если бы Вова не был сейчас занят.       — Очень приятно, — улыбается Семенюк.       Губанов хотел бы ответить тем же, если бы этот Вова не испортил его любимые штаны и не обрёк на хождение по универу мокрым и грязным до конца дня.       — Слушай, ничё, если я тебе прям на штанину его вылью?       Не дожидаясь ответа, Вова опрокидывает бутылку с растворителем. Пятна краски расползаются и бледнеют. Семенюк хватает с раковины видавшее виды хозяйственное мыло и мылит руки. При соприкосновении с тканью штанов пена становится цветной.       — Слушай, да так вроде уже нормально, дома отстираю, — поморщившись, говорит Лёша, надеясь поскорее закончить с этим.       — Сейчас…       Набрав в ладошки воды, Вова делает натурщика окончательно мокрым и растерянным и, убрав лишнюю пену, почти удовлетворённо заявляет:       — Ну, теперь есть шанс, что пятна не останется, надо только отбеливателем ещё замыть. Ещё раз извини за это дерьмо.       — Бывает, — кивает Лёша и выходит из туалета.       Оставшиеся два часа Губанов проводит, без преувеличений, страдая. Ему всё ещё неудобно сидеть, всё ещё мокро и неприятно от прилипшей к коже холодной ткани, всё ещё слезятся глаза от этого жуткого растворителя, на который у него, кажется, вообще аллергия, а ещё почему-то ужасно жжёт правую ногу.       — Так должно быть? — спрашивает он, подойдя к Вове в перерыве.       — Не знаю, — растерянно моргает Семенюк. — А где жжёт?       — Тут.       Лёша пальцем указывает на расползшееся по штанам мокрое пятно, и Максим Шабанов, стоящий рядом, в ужасе округляет глаза.       — Шеф, ты чё, ему растворитель прям на штаны вылил? — спрашивает он, чувствуя сильный запах.       — Ну да, а чё такое? — хлопает глазами Вова.       — Ты ебоклак, вот чё такое! У него там ожог нахуй будет.       — А, да?       Вова на секунду прикрывает глаза, понимая, какую же он натворил хуйню.       — Пизда! Иди ногу мой, — бросает он застывшему на месте Лёше, потерявшему, кажется, дар речи.       То, как он стоял в туалете без штанов и как смотрели на него заходившие туда студенты, Губанов предпочёл бы забыть и никогда больше не вспоминать. Вообще весь оставшийся день, который он провёл, испытывая максимальный дискомфорт как минимум из-за горящего огнём бедра, он предпочёл бы забыть. И виновника этого хаоса, конечно, хотелось бы тоже никогда больше не вспоминать, но такой возможности у Губанова нет.       — Чел, ты ещё раз прости, — скороговоркой произносит давно, по всей видимости, поджидавший его Вова, перехватывая Лёшу на выходе из здания. — На вот…       Он протягивает Лёше новенький голубой тюбик.       — «Бепантен», — объясняет, — от ожогов.       — Спасибо, — благодарит Губанов, вскидывая на секунду брови.       — Ну пока?       — До свидания, — фыркает он, протискиваясь в дверь мимо Вовы, и суёт тюбик в карман куртки.       — Не день, а пиздень, — бормочет тот себе под нос, перекидывая через плечо лямку этюдника.       Лёша мысленно соглашается.