ультрамарин, охра, кармин

      — Ты где был? Апполон твой последний раз позировал, — машет ему рукой Стародубцев.       — Схуяли он мой? — устало тянет Вова. Он бы ответил что-то более остроумное, если бы выспался.       Саня многозначительно ухмыляется.       — Похуй, — слова, произнесённые через некоторое время как продолжение диалога, Семенюк будто бы адресует сам себе. — Всё равно холст проебал. Я вообще дописывать там ничего не собирался, только испорчу.       — Ты не забрал? — удивляется Стародубцев.       — Он забрал.       — Да нахуя, Вов?       Для человека, который каждую сессию ноет, что ничего не успевает доделать, он слишком легко разбрасывается работами.       — Не жалко, — Семенюк поджимает губы.       — Ладно, ты раскадровку по иллюстрации делал? У меня ебанина какая-то получилась, — Саня аккуратно переводит тему. — Иришка сегодня смотреть будет.       Вова издаёт вымученный стон.       — Я вчера скетчинг делал.       — А чё, по скетчингу что-то задавали? — оборачивается к ним сидящий на первом ряду Павлов.       — Персонажа по представлению и персонажа в среде, — отзывается недавно пришедшая и раскладывающая вокруг себя какие-то листочки Алина.       Она всегда всё знает.       — Бля-я-ть, — хлопает себя по лбу Макс. — Шеф, ну ты чё не скинул-то?       — Забыл, — виновато отвечает Вова.       — Вов, а покажи скетчи? — просит Алина, заправляя за ухо прядь волос.       — В общаге оставил. Да там немного совсем, — говорит он смущённо. — Я только по представлению сделал. В среде я кого счетчить буду, себя в зеркале с энергосом?       — Долбаёб в естественной среде обитания, — важно произносит Макс.       Вова хохочет.       — А потом сфоткаешь? У тебя персонажи всегда крутые.       — Спасибо, — Вова довольно улыбается.       Вове приятно. Персонажи — его тема. Он их пачками скетчил, когда на гейм-дизайн поступать готовился. Комиссия была в восторге, подкачало только ЕГЭ.       — Про проект слышали? — первое, что выпаливает влетевший в аудиторию Макс Шабанов. Вид у него загруженный.       — В смысле ещё один? — не понимает Саня.       — В смысле годовой. Гаечка рассказала, им вчера на люстре объявили, — объясняет Шабанов, пролезая на второй ряд и занимая место рядом со Стародубцевым. — Ща Иришка придёт, объяснит.       Объяснения преподавателя по поводу задания, доходят до Вовы очень смутно. Единственное, что он понимает — это то, что проект рассчитан на целый год и что ему пиздец.       — А что, прям всё, что угодно, делать можно? — задаёт вопрос Максим Павлов.       — Абсолютно, — кивает Ирина Алексеевна. — Вы не ограничены в своих фантазиях. Главное, чтобы это было интересно, задействовало изученные дисциплины и чтобы это можно было показать на финальном просмотре в большом зале.       Делать, что угодно — это хорошо, думает Вова. Плохо, что это вообще нужно делать. Идей у него никаких.       — Есть у кого-нибудь ещё вопросы? — спрашивает преподаватель.       — До скольки заявления на отчисление принимают? — громко интересуется Шабанов.       Все, включая Ирину Алексеевну, смеются. Не смешно только Вове, и он лишь слабо улыбается, калякая что-то в скетчбуке кусочком масляной пастели.       — Куда ты денешься с подводной лодки, — тихонько говорит Максу Саня, легко пихая его локтем в бок.       Ирина Алексеевна сообщает, что готова посмотреть их домашние наработки. Алина, как всегда, вызывается первой, за что ей, вообще-то, благодарна вся группа, и кладёт на стол перед Ириной Алексеевной стопку листов с эскизами.       — Вот тут у меня расскадровка, и я ещё чуть-чуть персонажей набросала, — уверенно начинает она.       В этом семестре иллюстрируют художку — подростковую либо поэзию. Все, в основном, берут рассказы или небольшие новеллы, потому что ещё по опыту прошлого года помнят, что что-то более объёмное не потянуть. Набор произведений вполне типичен для студентов второго курса и обозначенной темы, и всё-таки иногда попадаются незаурядные экземпляры.       Саня Стародубцев говорит об этом так:       — Скажи мне, что ты иллюстрируешь, и я скажу тебе, насколько ты выёбистый, ленивый или тупой.       Девчонки часто берут Джона Грина или что-то хайповое, что вышло не раньше пяти лет назад и, возможно даже, уже было экранизировано. Преподаватели обычно не возражают, но некоторые из них, в основном, пожилые, приверженцы старой школы, смотрят скептически.       — Снова Нил Гейман, — улыбается Ирина Алексеевна, когда вслед за Алиной к ней подходит ещё одна девочка из их группы. — «Звёздная пыль» или «Коралина»?       Пацаны шутят про образовавшийся в их универе фан-клуб английского писателя.       — Ещё один со своим «Никогде», — закатывает глаза Макс Шабанов, стоит Серёже Пешкову из третьей группы заикнуться в компании о своей будущей книге. — Блять, в пизде. Фантазия у тебя никогде, Серёж.       — Ты сам-то что иллюстрируешь? — с вызовом отвечает тот. Видно, что обиделся.       Шабанов иллюстрирует Эдгара По. У этого рассказы небольшие, мрачные, атмосферные. Можно много всякого наворотить, а главное, верстается несложно — минимум заголовков, классическая структура текста. Красота.       — Эдгара По обычно берут мрачные типы, которые выпендриваются своей загадочностью и любовью к готике, — насмешливо замечает как-то раз Таня.       — И Шабанов, — смеётся Стародубцев.       — И Шабанов.       Есть ещё особый биологический вид берущихся иллюстрировать русскую классику. Эти уникумы окидывают всех гордым взглядом и торжественно провозглашают, что решили проиллюстрировать «Мастера и Маргариту» или что-нибудь из Достоевского, в ожидании всеобщего восхищения. Все, кто слышит об их поистине наполеоновских планах, смотрят на них, как на конченных. Прежде всего — преподаватели. Темы таких проектов почти никогда не утверждаются, потому что иллюстрировать мировую классику на втором курсе — всё равно, что пробоваться на роль Гамлета, едва вступив в труппу театра.       Слава богу, в этом году таких гениев не находится. Лучше уж иллюстрировать Нила Геймана, чем так обосраться, думает Вова. Зато, по традиции, есть пара-тройка человек из первой группы, которые мечтают проиллюстрировать «Гарри Поттера», но этих всё равно никто не воспринимает всерьёз.       Поэзию брать почти никто никогда не решается. Слишком сложно всё это верстать — умаешься, да и образы часто слишком размытые. Что-то оригинальное придумать сложно, а заурядное, то, что первое приходит в голову — смотрится жалко.       Но Вове именно эта размытость и нравится.       Поэтому, когда очередь доходит до него и Ирина Алексеевна спрашивает, готов ли Семенюк ей что-нибудь сегодня показать, Вова, который ещё пять минут назад был совершенно ни к чему не готов, находится очень быстро.       — Я эскизы в общежитии оставил, к сожалению, — встаёт он и проходит к преподавательскому столу, беря себе первый попавшийся стул, садится. — Но я пока так идею свою расскажу, можно?       — Расскажи, — разрешает преподавательница.       Вообще-то, она терпеть не может, когда студенты объясняют ей что-либо на пальцах.       — Рассказываете вы всё очень хорошо, но изобразить вы это сможете? — спрашивает она каждый раз, когда очередной студент приходит к ней со своей идеей, пока витающей только в воздухе.       Но Ирина Алексеевна у них очень добрая, современная — сама не так давно окончила институт — и старается быть со студентами, что называется, на одной волне, поддерживает их эксперименты и желание выразиться.       — Любое мнение — это просто мнение. Может, вы, конечно, споткнётесь, не послушав меня, но это будет ваш опыт, не мой, — часто повторяет она.       За это Иришку её первый выпуск, наверное, и любит.       Вова делает глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями, и, потерев задумчиво шею, наконец говорит:       — Я решил сборник сделать. С поэтами. И оформить как альбом. Чтобы так… концептуально как-то...       Меньше текста — меньше париться, думает Вова. В поэзии текста меньше, поэзию читать быстрее. Поэзия — это хорошо.       — А какой период ты хочешь взять? — заинтересованно спрашивает Ирина Алексеевна. — Их же должно что-то объединять.       — Двадцатый век, — не раздумывая, отвечает Вова.       Потому что ебал он рисовать девятнадцатый со всеми их лошадьми и кринолинами.       — А ты хочешь какое-то взять течение? Или рассмотреть все?       Ну уж нет, мысленно вздрагивает Семенюк, все заебёшься рассматривать, их там на целый учебник по литре наберётся.       — Не, я думаю взять только, где Маяковский, вот этих вот всех…       — Футуристов. Футуристы — это отлично! — одобряет Ирина Алексеевна. — Это очень интересно, Вов. Ты же можешь ещё посмотреть их работы, многие из них же были ещё и художниками и сами иллюстрировали свои стихотворения, обрати внимание на стилистику обязательно... И ты можешь ещё что-нибудь интересное придумать с их манифестом.       — Да-да, я как раз так и хотел, — кивает Вова, радуясь идеям, которые накидывает преподаватель, и думая, что надо бы не забыть погуглить, что там за манифест был у этих футуристов.       — Во пиздит… — хмыкает Шабанов, слушая, как Вова делает вид, что то, что сейчас рассказывают за него, и есть его блестящая идея, которую он так долго вынашивал. — Пиздит же?       — Пиздит, — соглашается Стародубцев.       — Не пиздит, а импровизирует, — многозначительно поднимая указательный палец, поворачивается к ним Максим.       — А, по-моему, хорошая идея! — шепчет Алина. — Интересно же.       — Да он её только что придумал!       — Какая разница? — возражает Алина. — Главное, что идея хорошая!       — Да он заебётся с этими футуристами, — качает головой Шабанов.       Он знает, что говорит. На первом курсе Макс иллюстрировал «Вредные советы» Григория Остера.

***

      — Ты заебёшься с этими футуристами, — говорит он Вове, когда они стоят в очереди в столовой.       Макс берёт котлету с пюре, а Вова — сосиску в тесте и чай.       — Зато там за рисунок париться не надо, я могу любую яркую хуету мелками наебенить и сказать, что это супрематизм, — говорит Вова, возвращаясь за стол, где уже сидят другие ребята.       — Да ты умрёшь верстать это дерьмо, — настаивает Макс. — Ты вообще лесенку эту ебучую у Маяковского видел? Ты одни только стили в индизайне пол жизни будешь настраивать.       — Лесенку-хуесенку… Похуй, Макс, — отмахивается Вова, откусывая полсосиски разом. — Я уже Иришке напиздел, придётся делать. Мне только манифест этот их погуглить — и норм, придумаю что-нибудь.       Шабанов машет на него рукой. Объяснять что-то Вове, когда он упёрся рогом, бесполезно. Никто больше не обсуждает задания, пока в столовой не появляется Даша и не подходит к ребятам со светящейся улыбкой.       — А я куратора себе для проекта нашла, — радостно сообщает она, садясь рядом с Алиной, подвинувшейся, чтобы Даше хватило места. — Точнее он меня.       — Ты чё, уже тему себе придумала? — вскидывает брови Шабанов.       — Ну не совсем, — улыбается Даша, вертя в руках стилус от айпада. — Я в коридоре перед парой стояла и рисовала свои открыточки. Ну те, которые в инстаграме... А он мимо шёл с каким-то ещё парнем и сказал, что у меня очень красиво выходит. Мы поболтали чуть-чуть, я ему свою инсту дала, и он предложил сделать серию, а он придумает, как это всё раскрутить.       — Чтоб я себе так же, стоя в коридоре, куратора нашёл, — завидуя белой завистью, говорит Макс.       — Тебе для этого нужны как минимум сиськи, — смеётся Саня, получая тычок в бок от Алины и смущённый взгляд от Даши.       — Малыха молодец, времени зря не теряет, — Вова играет бровями.       — А вы придумали уже, что будете делать? — интересуется Даша, аккуратно доставая из предложенной Алиной пачки пару орешков.       — Не, — мотает головой Павлов. — Я думал сначала, может, типа два «дэ» игру какую-нибудь нарисовать, но там код писать надо, я один не разберусь.       — Я хочу поп-ап сделать, — мечтает Алина, — только её вряд ли кто-то курировать захочет. Иришка говорила, у нас их считают нерентабельными. Все стараются в Италии какой-нибудь издать.       — Наоборот, интересная задача, — подбадривает Даша.       — Вов, а ты что хочешь? — спрашивает Алина.       — Не, нахуй эти рисовашки, и так по две книги в год делаем. Я перфоманс намучу, мне поебать. Или инсталляцию.       — Ты хоть знаешь, чем они отличаются? — фыркает Павлов.       — Да чё там знать? Кот срёт — это перфоманс, кот насрал — это инсталляция.       — Вов, даже поп-ап курировать будет больше желающих, чем эту муть, — Стародубцев смотрит скептично. — Это самоубийство.       — Поступать на иллюстратора и получать меньше пяти тыщ за полосу — вот это самоубийство, — защищает Шабанов. — А у него эксперимент.       — Значит, мы все тут отряд самоубийц, а я ваш шеф.       Семенюк усмехается, лениво допивая свой чай, блуждает взглядом меж столиков, замечает знакомую дебильную причёску в очереди за компотом, резко отводит взгляд.       — Что у нас щас?       — История искусств.       — Идём?       Ребята ставят подносы на стойку и идут к выходу. В дверях Вова оборачивается, чувствуя на себе чей-то взгляд. Лёша Губанов, сидящий с кем-то за столиком, щурится и отворачивается.

***

      — Ну и зачем тебе эти открытки? — он с сомнением смотрит на Мазеллова, уплетающего за обе щеки винегрет. — Что ты с ними делать будешь?       — Да придумаю, что делать, — отвечает тот с набитым ртом. — Классные же картинки, небанальные. И девчонка такая хорошая.       — Ты девчонку раскручивать собрался или картинки её? — выгибает бровь Лёша.       — Одно другому не мешает.       — Ты же с геймерами договариваться хотел.       — Да геймеров разобрали всех! — расстроенно восклицает Илья. — Да и мне понравились открытки Дашины.       — И сама Даша, — замечает Губанов.       — Отъебись, Хес, — Мазеллов отставляет в сторону пиалку из-под винегрета и принимается за рассольник. — Она реально толковая, придумаем что-нибудь. Ты сам-то выбрал кого? К концу недели заявления уже отдать надо.       — Никого пока не выбрал, — задумчиво отвечает Губанов. — Со Среды никто не понравился.       — Я говорил, там тоска, — кивает Мазеллов, довольный тем, что оказался прав. — А иллюстраторы?       Лёша качает головой.       — Не перспективно. Они книжки делают, не представляю, как это раскручивать. Будущее за киберпанком.       — Даша делает открытки, — пожимает плечами Илья.       Лёша усмехается.       — Один хер.       — Ну иди к цифре тогда.       — Был у них. Интересных всех разобрали, остальные сами не понимают, что делают.       — Мы учимся в Институте Изящных Искусств и Технологий, — смеётся Илья. — Тут никто не понимает, что делает.       Лёша смотрит куда-то сквозь него в одну точку, потом встаёт и, отнеся посуду на стойку, закидывает на плечо рюкзак.       — Тебе не угодишь, — замечает Мазеллов, вставая вслед за ним.       — Я просто хочу хороший проект, — спокойно отвечает Губанов, оборачиваясь через плечо, и обо что-то спотыкается. — Да ёб твою…       У ножки стола, где недавно сидела компания второкурсников, стоит смутно знакомый чемоданчик. Лёша усмехается уголком губ, замечая на боковой стороне вырезанную, должно быть, канцелярским ножиком и обведённую синей ручкой, надпись:

«собственность шефа»

      И рядом зелёной ручкой корявое:

«Кто тронет — тому пиздец»

      — Ты чего? — натыкается на него Илья.       — Чемодан свой кто-то забыл.       — Этюдник.       — Что?       — Чемодан называется этюдник.       — Хуюдник.       Лёша вздыхает и, придирчиво осматривая этюдник на предмет свежих пятен, осторожно берёт его за ремень, стараясь держать подальше от себя и с удивлением отмечая, насколько он, оказывается, тяжёлый. И как он его только носит?       Хуесус (15:10)       Ты забыл в столовой свой       Этюдник вроде?

шеф общаги (15:12)

Хуюдник))

Ты подобрал?

У меня пары кончились

Где тебя найти?

      Хуесус (15:13)       Жду у входа.       — Спасибо, — улыбается Вова, вылетая из дверей здания и замечая Лёшу, стоящего у колонны. — Привет.             — Тебя сегодня не было. Как ты его таскаешь? — говорит тот, передавая этюдник Вове.       — Были дела поважнее, — отшучивается Вова, перекидывая лямку через плечо. От лёгкой встряски внутри чемоданчика что-то перекатывается и гремит. — Так и ношу. Спроси лучше, как я с ним в метро езжу.       — Почему шеф? — неожиданно спрашивает Лёша, разворачиваясь и не спеша направляясь к автобусной остановке.       Вова идёт за ним.       — Потому что я староста.       — А... А, да? — вскидывает брови Губанов.       — А что, не похож? — притворно обижается Вова. Он понимает Лёшино удивление.       — Выбирали по принципу «кого не жалко»?       — Выбирали по принципу «кому настолько похуй, что он согласится влезть в это дерьмо».       Это почти правда. В первой группе вопрос выбора старосты решился очень быстро — ею стала Даша Куданова как самая неконфликтная и ответственная. В третьей группе старостой хотел быть Серёжа, но его от греха подальше от этого дела отговорили и выбрали какую-то девочку, более спокойную. В Вовиной группе старостой не хотел быть никто, и в конец концов вызвался Семенюк, и все этой кандидатурой остались довольны, потому что он и мозг лишний раз никому не выносил, и конфликты между одногруппниками старался решать. Своеобразно, правда, в стиле «я против этой хуйни, потому что это разлаживает коллектив, блять, сильно». Но ведь старался же.       Теперь понимающе кивал Лёша. Сам бы он ни за что на свете не согласился быть старостой, у него и других проблем хватает. Ему вообще казалось, что старостами становятся либо те, кто ищет всеобщего одобрения, либо те, кому не хер делать. Есть ещё, правда, желающие перевестись на бюджет, но это уже отдельная тема.       — Лёх, слушай, — неожиданно просит Вова, на ходу роясь в рюкзаке в поисках скетчбука, — можно я тебя нарисую по-братски? Мне персонаж в среде нужен, а ты прям заебись будешь смотреться, у тебя причесон прям персонажный такой.       Губанов смотрит на него внимательно и наконец отвечает:       — Нет.       — Ты чё, на персонажа обиделся, или чё? — виновато спрашивает Семенюк. — Ну у тебя реально внешность прям для скетчей.       — Не люблю, — коротко поясняет Лёша, отводя взгляд.       К остановке подъезжает автобус. Лёша ловко запрыгивает в открывшиеся двери, прикладывая к валидатору социальную карту. Вова — за ним.       — Ну тебе жалко, что ли? — не отстаёт он, садясь у окна напротив Губанова. — Ты же на РЖиКе позировал!       — Мне заплатили.       — Ну хочешь, я тебе пива куплю?       — Я не пью.       — Болеешь?       Лёша смотрит в окно.       — Слушай, ну хочешь потом, когда надо будет, ты меня тоже нарисуешь? Я тебе хоть пол дня позировать буду. За дошик.       — Я не рисую, — коротко отвечает Лёша, не поворачивая головы.       — Не пьёт, ещё и не рисует... Ты с дизбиза, что ли?       — Менеджмента в дизайн-бизнесе.       Вова честно пытается не засмеяться.       — Что? — холодно спрашивает Губанов, отлично зная это выражение лица.       — Ты извини, просто это, по-моему, самый мутный факультет в нашем универе, а ведь у нас есть ещё Визуальные коммуникации.       — Меня всё устраивает.       Вове бы на сессии такое спокойствие, как у Лёши сейчас.       — Везёт, — улыбается он.       Лёша поворачивает голову, смотрит с любопытством.       — Я, вообще-то, на гейм хотел — баллов не хватило. А на бюджет тут как бы выбор невелик. К модникам идти — это пиздец, там шить надо, а у меня руки из жопы.       — А на иллюстрации рисовать надо.       — Рисовать проще, чем шить. Конечно, не совсем то, что я хотел, но под пивко пойдёт.       — Перевестись не пробовал?       Вова пожимает плечами.       — Ладно. Как мне сесть?       — В смысле? — не понимает он.       — Как мне сесть, чтобы ты рисовал? Мне до конечной.       — Садись, как тебе удобно, — обрадованно говорит Вова.       Ему вообще на этот автобус не нужно, их общага — две станции метро от универа. Но он никуда не торопится.       Лёша сидит почти в профиль, смотрит в окно на мелькающие светофоры. Рисовать его интересно. Хочется делать это одной линией и обязательно коричневым цветом, чёрный — слишком грубо. Вова успевает сделать пару полноценных скетчей и набросать несколько быстрых зарисовок, на одной из которых только Лёшино лицо, — совсем не реалистичное, но очень узнаваемое, — а на другой — руки с очень-очень длинными тонкими пальцами.       — Мне вот этот нравится, — показывает пальцем Губанов, когда они выходят из автобуса.       Вове этот тоже нравится. В этом скетче линия живая, но напряжённая, как сам Лёша. И пейзаж за окном, схематично набросанный, как-то удачно оттеняет черты лица, которые успела схватить рука рисующего. Вова улыбается. Преподаватель по скетчингу бы оценил.       Лёгким движением вырывает страницу — хорошо, что скетчбук на пружинке — и протягивает её Лёше.       — Тебе для задания, — удивляется он, принимая рисунок.       — Ничего, — говорит Вова.       Он ещё нарисует. По памяти.       Накрапывает неприятный по-осеннему холодный дождь, обещающий в скором времени перерасти в ливень. От остановки они идут молча. Вова слегка задирает расстёгнутую ветровку, стараясь прикрыть ею голову, Лёша прячет вырванный из скетчбука листок за пазуху. Когда за деревьями начинает маячить Лёшин дом, дождь усиливается. Когда они уже почти у подъезда — дождь льёт как из ведра.       — Тебе куда? — спрашивает Губанов, останавливаясь напротив двери с отлетевшими кусочками краски. Рядом разбивается об асфальт, заливая его кроссовки, льющаяся с водостока струя.       — Мне бы к метро, — пожимает плечами Вова. — Где тут ближайшее?       Лёша удивлённо вскидывает брови.       — Стой тут, — и скрывается за дверью подъезда.       Вова зябко ёжится, тщетно вытирая о джинсы залитый дождём экран телефона, когда из подъезда выходит Лёша с большим чёрным зонтом и белым пакетом в руках.       — На. Метро через тот двор и направо, — он кивает в сторону детской площадки со сломанными качелями.       — Спасибо, — улыбается Вова.       — Завтра вернёшь, — бросает Губанов и снова исчезает в подъезде.       Семенюк раскрывает зонт и заглядывает в пакет. Там лежат две пары белых штанов.