Попытка перемен

      Воистину Адгемар Кагетский стоил бы Августа Штанцлера и Квентина Дорака, сойдись эти трое в одном месте. Запихнуть этих пауков в одну банку, и пусть сожрут друг друга!       Кхм.       Адгемар Кагетский. Благообразного вида пожилой седой… Лис. Хотя за что ж я бедных лисичек обижаю? Они-то поприличнее будут.       Может, я и поверил бы в его уверения. Если бы не читал книги. Если бы не общался со Штанцлером. Если бы не видел лица стоящего в цепях — Робер, это, должно быть, Робер, — когда к ногам Рокэ бросили первую из голов «барсов». По книге — его звали Мильжей, и его жизнь Адгемар обещал Роберу взамен на самооговор Робера. Эпинэ считал его другом и хотел спасти. Одна радость — Адгемар умрёт сегодня.       Я стою очень удачно, мне Робера видно хорошо, а ему меня — нет. Он и не смотрит толком, что ему до юного корнета, Воронова оруженосца. Адгемар разливается соловьём — он-де не знал, был обманут, коварно и подло, вот вам золото, вот вам живой враг, вот вам головы врагов… Солнце светит мне в спину, а Роберу — в лицо. Лучше так.       — Больше мне нечего сказать, — да неужели он наконец заткнётся, — мы — мирный народ, мы пытались защититься и не смогли, в этом была наша ошибка, моя ошибка. Я жду ответа Талига, ибо в его руках наша жизнь и наша смерть. Что скажет побежденным Проэмперадор Варасты?       Спокойствие, Ричард, только спокойствие. Он всё равно что мёртв. Как с Феншо, только Оскару ты желал жизни, а Адгемару — смерти.       — Ваше Величество, Вы ошибаетесь. — Ленивый голос Алвы режет не хуже клинка. — Претензии его величества Фердинанда к бирисским вождям не имеют никакого отношения к причине, по которой здесь находятся вверенные мне войска. Талиг пришел на помощь дружественной Бакрии. Я не более чем военачальник, подчиняющийся его величеству Бакне Первому. Мы находимся на земле Бакрии, и лишь её король и её народ могут выдвигать требования и заключать мир.       — Я счастлив приветствовать брата моего Бакну, — проникновенно запевает Адгемар, — и я надеюсь склонить его выслушать нас, но пойманный нами преступник принадлежит Талигу, и я передаю его…       Бакна Первый хранит гордое молчание. Правильно, так с этими лисами и надо. Пускай ему сначала скажут всё, чем дольше Бакна молчит, тем больше будет говорить Адгемар. Глядишь, сам себя уболтает…       — Ваше Величество, видимо, до сих пор неправильно представляет себе положение, — заявляет Ворон. — Все пленные и все трофеи принадлежат Бакрии. Мы удовлетворимся тем, что Его Величество Бакна сочтет уместным нам передать.       Его Величество Бакна решает наконец сказать. Я не знаток политики и дипломатии, но мне момент тоже кажется подходящим.       — Мой народ много и долго терпел, — заявляет новоявленный король, — и виновны в этом бирисские кошки и кагетские ызарги. Но пришел наш день, и Великий Бакра указал нам путь к победе. Мы вернули себе все, что потеряли, но этого мало. Мы не уйдем из Озерной долины, она принадлежит и будет принадлежать моему народу, мы не вернем Барсово ущелье, мы сумеем сделать дорогу на запад дорогой дружбы…       Ещё бы Бакна согласился сейчас уступить хоть пядь! Кому — «барсам»? Кагетам, которые кормили «барсов»?! О, Бакрия долго будет помнить, кто вернул им священную гору, а кто — убивал и загнал в пыль Полвары.       — Наш народ помнит не только зло, но и добро. Мы не позволим облезлым кошкам вредить Талигу. Враги наших друзей — наши враги. Подведите того, кто привел бириссцев в Варасту.       Вот теперь я беспокоюсь. Немножко. В конце концов, по книге Бакна Первый потребовал суд Бакры. Что ж, ждём… Это ветер тут такой холодный или меня от нервов трясёт?       Два казарона подхватили Эпинэ под руки и потащили вперед. Когда до нас оставалось не более пары шагов, кагеты отступили, и один из них с силой толкнул пленника в спину. Связанный Робер не смог удержаться на ногах и рухнул прямо под ноги Алве, на какой-то каменный осколок. Закапала кровь.       Сволочи! Жаль, вы при Дараме никому под клинок не попали!       Я не был знаком с Эпинэ… То есть, может, и был, но до потери памяти. Тьфу, да о чём я думаю. В конце концов — Алва мне такую-то мелочь простит, даже если ему внезапно хочется, чтобы Повелитель Молний у него в ногах повалялся. Выныриваю из-за спины Алвы и пытаюсь поднять Эпинэ. Вот что он такой тяжёлый, а?       — Юноша, усадите его… да вон хоть на тот камень, — командует Ворон. Уф, Алве без надобности Робер у ног. — Пусть запрокинет голову, а на переносицу — лёд, тут его навалом. И развяжите! Не кагет, не удерёт…       Вот запрокидывать голову ему точно не стоит. Робер почти висит у меня на плече, дотаскиваю до стоящего чуть в стороне обломка, усаживаю, разрезаю кинжалом верёвки, чтобы не возиться с узлами. Он так и не поднял головы, а я не знаю, как заговорить. Выдёргиваю из кармана платок, сгребаю с камня тонкий слой снега, заворачиваю в платок и прикладываю к переносице. Эпинэ чуть вздрагивает, но молчит, не поднимая головы. Может, он меня уже увидел и боится? Хватаю его за руку и вздрагиваю — да он замёрз! Это я тут в тёплом плаще, а он в чёрт-те чём. Мрачно качаю головой и молча заставляю его самого держать компресс у переносицы. Молчит. Дёргаю завязки своего плаща, авось не успею задубеть до конца суда Бакры, а там уже оба в тепло пойдём, набрасываю плащ ему на плечи.       Он опять вздрагивает и наконец открывает рот:       — Вряд ли вашу доброту верно оценит ваш монсеньор. Вы ведь оруженосец Ворона?       Вот хоть бы глаза поднял, а! Не удержавшись, ехидничаю в ответ:       — Да, я его оруженосец. А вы тоже, как я, потеряли память и не помните в лицо никого из тех, с кем были знакомы когда-то? Я вас так понимаю! Стоишь и не знаешь, кто все эти люди вокруг и чего они хотят…       Эпинэ давится воздухом и наконец-то смотрит мне в лицо.       — Рич… Ричард Окделл?! — да не такой уж Иноходец и старый. Выглядел лет на сорок, а сейчас с таким удивлённым лицом сидит, что видно, что ему и тридцати-то нет.       — То есть память вы, в отличие от меня, не теряли, — радостно делаю вывод вслух. — Отлично, тогда будем знакомиться заново. Мы когда и как познакомились в прошлый раз?       — Ричард, что ты несёшь?! — возмущённо шипит Эпинэ. — Я преступник, тебе нельзя со мной общаться!       — Это почему ещё? — с интересом жду, что именно ответит Робер, но едва начавшийся разговор прерывают.       К нам подходит могучий бакран, с сомнением смотрит на привалившегося к камню Эпинэ и спрашивает почему-то меня:       — Он может идти?       — Да, — твёрдо отвечает Робер, тяжело поднимаясь с камня.       Я на всякий случай иду рядом с ним, готовясь подхватить, если что.       — Ты виновен в преступлениях против Талига? — Голос Бакны твёрд и холоден, как голос его гор, если бы те вдруг заговорили. — Подумай и ответь.       Робер стоит и молчит. Ну ответь ему хоть что-нибудь!       — Ты виновен? — повторяет Бакна.       Робер молчит. Думает, что сказать?       — Ты виновен?       Робер наконец размыкает губы:       — Я делал то, что должен, и я ни в чём не раскаиваюсь, но лишь Создатель знает, было это добром или злом.       — Хороший ответ. — Бакна кивает и смотрит на Рокэ. — Я сужу этого человека на земле Бакры и по закону Бакры, так пусть великий Бакра решит его судьбу. Наш закон прост. Кровь убитых обвиняет, а Бакра судит. Обвинённому на голову кладут плод абехо, обвинитель должен его сбить. Он может быть лучшим стрелком и не желать убийства, но Бакра направит его руку, и он убьёт. Он может впервые взять в руки лук, но Бакра направит его руку, и он собьёт плод. Если плод абехо будет сбит, обвинённый оправдан, если он умрёт, он виновен, если выстрел пропадёт, испытание повторится. И так каждый день, пока Бакра не примет решение. Сын Ветров, ты — кровь Талига, и ты — обвинитель.       — Я понял, — усмехается Рокэ, — но я не стреляю из лука. Согласится ли Бакра на пистолет?       — Смерть может принять любое обличье, — ответствует с достоинством Бакна.       Я стою и нервно кусаю губы. Да будет суд Бакры!       — Отлично, — Рокэ достаёт оружие, — Робер, молитесь Создателю, чтоб Бакра рассудил по справедливости и покарал истинного виновника бед Талига и прочих бед, настоящих и будущих.       Один из бакранов отмеряет шаги. У Робера такое лицо, будто он уже простился с жизнью.       — Ричард, — поворачивается ко мне Алва, — вы бы тоже помолились, и даже дважды — по-оллариански и эсператистски. Вы — создание неиспорченное и местами даже блаженное. Авось вас услышат.       Склоняю голову, занавешиваясь успевшей немножко отрасти со времён Лаик чёлкой. Ну как бы это выразиться, чтобы не матерно… Абвениат я, если так вообще можно сказать про человека, который никого не собирается беспокоить молитвами, а Создателем и Леворуким разве что ругается.       Пресловутый плод абехо сорвали с росшего тут же кривоватого деревца. Такими деревцами у горы Бакра заросли все расщелины, но в других местах я, кстати, не заметил ничего похожего. Сам абехо я особо разглядывать не стал — что-то красное и круглое, побольше вишни и поменьше яблока. Попасть трудно, но чем Леворукий не шутит, и вообще, это же Алва!       Алва картинно поднимает взгляд к небесам, медленно поднимает руку с пистолетом, прицеливается, затем картинно смеётся и делает пару шагов в сторону.       — Если это суд Бакры, пусть он видит все подробности!       Ах да, Бакра смотрит на мир с горы, которой дал свое имя. Алва снова поднимает пистолет. Я кошусь на группу кагетских товарищей, который нам совсем не товарищи. А вот теперь (с моего места не очень понятно, но всё же) Адгемар, Ворон и Эпинэ находятся на одной линии. Монсеньор, я вас обожаю!       — Да свершится чья-нибудь воля, — пафосно провозглашает Ворон, небрежно перебрасывая пистолет в левую руку. Гремит выстрел и раздаётся дикий крик. Ха! Туда этой твари и дорога! С облегчением выдыхаю и уже спокойно подхожу к Роберу — всё, суд Бакры его оправдал.       Дрожащий Робер поднимает руку, касается лица, смотрит на красный сок на пальцах. Интересно, абехо съедобен? Его вообще есть можно, или это тоже что-нибудь священное?       — Робер… Суд Бакры тебя оправдал, как видишь. Вставай, тут холодно. Обопрись на плечо…       Эпинэ снова молчит, а я наконец тащу его в тепло. Кагеты не рискнут спорить — суд Бакры был формально, а фактически — великолепный Алва. Ни один идиот после Барсовых Врат и Дарамы не рискнёт нарываться на Алву — да и на Талиг, пока у него есть Алва.

***

      Зачем я туда пошёл?       Дурак потому что.       Бакраны раскопали алтарь Бакры — чёрную каменную плиту из не пойми какого камня, блестящую, как зеркало. Расставили вокруг, как у них положено, шестнадцать козлиных черепов, украсили их красными и чёрными лентами. Наши, даже адуаны, проходя мимо, прикладывали руку к губам и склоняли голову, отвращая зло. Бакраны приняли это за почтение к своей святыне и я тоже начал так делать — чтобы не выделяться в плохую сторону ни для тех, ни для других.       А потом бакраны пригласили великого Ворона взглянуть в глаза великому Бакре, и я потащился следом, даже не задумываясь. Оруженосец же…       Ну и вот. Алва выслушал ведьму, взял протянутое ему кожаное ведро и пошел вверх по крутой каменистой тропе, заканчивающейся у небольшого водопада. Подставил ведро под струю, а затем стремительно и легко сбежал вниз.       Бакна и Премудрая Гарра ждали у алтаря. Старуха что-то сказала, Алва ответил и выплеснул принесенную воду на камень. Я подошел ближе, став за плечом своего монсеньора.       Красное солнце коснулось горной вершины. Бакна трижды ударил мечом о щит. Премудрая Гарра протянула руки и завопила дурным голосом, поднявшийся ветер закружил серую пыль, взъерошил волосы Ворона, заиграл лентами, привязанными к козлиным рогам, дёрнул меня за плащ. Алва встал на колени и положил руки на мокрый камень. Каменное зеркало на мгновение отразило красивое лицо, затем всё утонуло в багровых закатных сполохах, рассыпавшихся пылающими искрами, которые закружил неистовый вихрь. Искры выцветали, становясь снежинками, буря крепчала, и сквозь нее рвался кто-то темный и крылатый. Ворон? Я снова стоял у расщелины, и под ногами нёсся сель, потом я стал камнем и крушил что-то, потом я стал камнем в основании чего-то и больше не хотел там лежать. Закат, пламя, незнакомая площадь, замощённая четырёхугольными плитами непонятного цвета, четыре стелы по углам, меняющая цвет шаровая молния, несколько женщин, чьих лиц я не видел, окутанные двухцветным сиянием. Рокслей, почему-то старше, чем я его помнил. Суровый седой северянин с герцогской (кажется) цепью. Немолодой русоволосый генерал от артиллерии. Ещё один рыжевато-русый могучий немолодой мужчина. Вспышка, слияние четырёх цветов, тёмная улица, дом, бой, двое против — десять, пятнадцать, двадцать? Вспышкой — Алва! Степь, чёрная башня с закатным солнцем на верхушке.       Пришёл в себя я в палатке. Горела свеча, на светлой парусине плясали три тени — одна потоньше и две широкие.       — Как по мне, — я узнал по голосу Коннера, — седунов и вовсе в нужнике перетопить надо было, только возиться пришлось бы долго, а тут хыть — и нету.       — И не говори, — о, разумеется, это Шеманталь! Они же с Коннером вечно вместе, — отменно сработали. Теперь они не пикнут, особливо без казара. Ну, монсеньор, вы и отчаянный. Раз — нету армии, два — нету озера, три — нету Лиса!       — А вы — поэт, Жан. Такие метафоры… — третья тень принадлежала Алве. — Только при чём тут я? Было ясно сказано — так рассудил великий Бакра. Я, впрочем, с ним согласен, от Адгемара вреда не в пример больше, чем от моего друга Эпинэ.       — Вы, жабу их соловей, его и впрямь отпускаете?       — Разумеется, ведь Бакра его оправдал.       — О, гляньте-ка, — встрял Жан, — оруженосец ваш очухался.       — В самом деле?       Что-то зашуршало, и я увидел монсеньора. Судя по стакану в руке, он вместе с адуанами отмечал окончание войны.       — Что с вами было? — поинтересовался Алва. — Вас сразила мгновенная любовь к премудрой Гарре?       Я помотал головой и попытался сесть. В ушах звенело. Ворон сунул мне свой стакан.       — Выпейте, а то вы бледны, как гиацинт.       Я невольно фыркаю, представив себя в платье Катари. Осторожно делаю глоток вина — вроде не очень крепкое.       — Так что с вами приключилось?       — Не знаю, — честно отвечаю я. — Видение?       — Вы меня спрашиваете? — смеётся Алва.       — Монсеньор, как только я пойму, что это было, я вам отвечу, — абсолютно искренне заявляю в ответ.       Алва задумчиво кивает, и внезапно спрашивает:       — Хотите поговорить с Робером Эпинэ?       — А можно? — аж подскакиваю я. Это шанс! Я расспрошу Робера о нём и об Альдо, скажу, мол, я принёс клятву оруженосца и буду ей верен, мол, Скалы не нарушают клятв… И задам пару вопросов. Глядишь, Робер задумается обо всём чуть раньше, чем это было в книгах. А если мне очень повезёт — отступится от Альдо.       — С утра, — отмахивается Алва. — Сегодня мы отмечаем окончание войны. А вам, Ричард, неплохо бы запить видение или что там было. Давайте, допивайте, там не так много.       Вино, как это обычно у Алвы, вкусное, и я честно допиваю стакан, после чего Алва тут же наливает мне снова и говорит:       — Вы обещали мне притчу о Создателе и лошади. Или Леворуком и лошади, я так и не понял.       Я хихикаю.       — На самом деле назвать это притчей было, пожалуй, громко с моей стороны… Но извольте. Путешествовали вдвоём отец и сын, и сын всё время твердил о Создателе, а отец о Создателе говорил мало. И однажды сын на ночёвке в лесу поленился привязать лошадь, помолился Создателю и устроился на ночлег. Утром лошади на месте не оказалось, и сын возопил: «как же так, я же попросил Создателя!» На это отец отвесил ему подзатыльник и сказал: «Создатель не привяжет твою лошадь вместо тебя».       — Правильно сказал, — одобряет Шеманталь, а Коннер просто хохочет.       Рокэ ухмыляется и соглашается:       — Да, пожалуй, Леворукий тоже лошадь не привяжет. А ещё какие-нибудь притчи можете вспомнить, Ричард? Да вы пейте-пейте.       Я отхлёбываю. Задумываюсь.       — Ну… Притчу об очень богобоязненном торговце и как у него завелись мыши.       — Торговец был эсператистом? — ехидно уточняет Рокэ.       — А иначе и притчи бы не было, — развожу руками я. — Могу не рассказывать.       — Нет уж, делитесь мудростью. Итак, жил один очень богобоязненный торговец, и у него…       — Завелись мыши, — хмыкаю я, отхлёбываю ещё вина и продолжаю: — Но заводить нечистое животное, то есть кошку, он очень не хотел…       Эту притчу я помнил из книг. Арлетта Савиньяк её, что ли, рассказывала?       — Поэтому торговец завёл осла и поручил охоту на мышей ему. Осёл очень старался ловить мышей, но у него ничего не получалось, он только всё постоянно ронял. Жена торговца устала от этого, выгнала осла во двор и стала возить на нём товар на продажу, а в амбаре поселила кошку с котятами, и мыши тут же пошли на убыль.       Коннер с Шеманталем уже просто ржут. Рокэ хмыкает и внезапно спрашивает:       — О чём вы хотите поговорить завтра с Эпинэ?       Настроение портится в момент, я залпом допиваю кружку и мрачно говорю:       — Не стоит ему возвращаться в Агарис. Монсеньор, вы же Проэмперадор, вы своей властью можете выписать ему помилование и письмо в Торку.       — Выписать я могу, — кивает Алва, снова мне наполняя стакан. — А вы уверены, что он им воспользуется?       — Вот об этом я и хочу с ним поговорить, — грустно откликаюсь я. — Спросить, правда ли возвращение Талигойи стоит… вот этого. Правда ли он думает, что Альдо Ракан, ничему в жизни не обучавшийся, сможет стать королём. И вообще… если вспомнить, кто был любовником королевы Бланш, то я бы задумался, от кого она сына родила.       И допиваю очередной стакан.       — Да ну их, дураков, — машет рукой Коннер. — Давайте лучше про бакранов! Песни их споём!       — Не надо песен, — внезапно возражает своей светловолосой половине Шеманталь, — а то опять не то споём. У них все песни грустные.       — Неправда, — возражаю я, недоумённо заглядывая в стакан. Я ж его вроде допил? — Про гору забавная.       — Про какую именно гору? — морщит лоб Шеманталь.       — На которую идут с козлом, — говорю я. — Могу спеть!       Зря я, что ли, её переводил.       — А давайте, Ричард, — ухмыляется Рокэ. — Спойте про гору.       Я начинаю петь. «Выйду ночью в гору с козлом Тихо мы на гору пойдем. Мы пойдем с козлом на гору вдвоём, Мы пойдем с козлом на гору вдвоём. Ночью в горах звёзд благодать, Снежные вершины видать. Только мы с козлом на гору идём, Только мы с козлом на гору идём. Сяду я верхом на козла — Скорость в десять раз возросла. Только мы с козлом на гору идём, Только мы с козлом на гору идём. Дай-ка я разок посмотрю, Как рождают горы зарю. Ай ты эдельвейс, ай ты горный склон, Я влюблён в тебя, Сагранна, влюблён. Горушки мои, ледники, Горных деревень огоньки. Ай ты эдельвейс, ай ты горный склон, Я влюблён в тебя, Сагранна, влюблён. Будет добрый год, говорят — Ворон собирает солдат. Будет барсов бить, с Лисом воевать, Все владения бакранов защищать.»       — Свеженькая! — поражается Коннер.       — А то! — киваю я. Заглядываю в стакан, удивлённо понимаю, что он всё ещё полный, и решаю недопитое не оставлять. Правда, меня тут же начинает клонить в сон…       Как у меня с утра болит голова! И об окончании вчерашнего вечера я ничего не помню — опять! Нет, надо меньше пить.       — Как спалось, Ричард? — Алва опять веселится. Вроде ж вместе пили…       — Не помню. И чем вчера закончилось — тоже не помню, — лучше я честно признаюсь и спрошу, что вчера было. — Помню, что вы разрешили поговорить с Робером. Потом мы ещё пили, а потом не помню. Я… ничего не натворил?       — Только песню спели, — утешает с ухмылкой Рокэ. — Неплохо поёте.       Какую песню я мог спеть?       — Не помню, — честно отвечаю, — а что за песня?       — Бакранская, — неопределённо ведёт рукой Рокэ.       — Да не знаю я никаких бакранских песен, — растерянно откликаюсь, пытаясь понять, что я мог вчера спеть, и почему Алва сказал, что песня была бакранская.       — Ну, значит, не бакранская, — снисходительно кивает Алва и объясняет, как пройти к Роберу.       Робер сидит в одной из палаток. Его никто не сторожит — а зачем? Адуаны толком и не знают, кто он, в том восстании Эгмонт Окделл засветился сильнее. Сам Робер слишком честен, чтобы сбегать.       Скребусь у входа — мол, вхожу. Заглядываю внутрь.       — Здравствуй!       — Ричард! — Робер улыбается мне, но тут же мрачнеет: — Зачем ты пришёл?       — Поговорить, мы же вчера так толком и не поговорили, — недоумённо пожимаю плечами. — Ты так не хочешь меня видеть?       — Это может быть опасно, — откликается Робер. Я пожимаю плечами и сажусь на пол палатки.       — Монсеньор разрешил, а он тут высшая власть — я имею в виду, вне Бакрии. Но суд Бакры тебя оправдал, так что у бакранов и Бакны Первого вопросов нет.       — А у кого есть? — спрашивает механически Эпинэ, недоумённо на меня глядя.       — У меня! — радостно откликаюсь я. — Я же только слышал, что наши семьи вроде были дружны. Или не были? Ты мне всё-всё расскажи, что помнишь, потому что я не помню ничего. За год до Лаик очень сильно заболел, а когда выздоровел — выяснили, что всё забыл. И себя, и семью, и как читать-писать, хорошо хоть, говорить не разучился. Так вот — как мы с тобой познакомились? О чём говорили?       — Мы с тобой почти и не были знакомы, — тихо отвечает Робер. — Мы, конечно, приезжали к вам в гости, но тебе было всего десять, и мы очень мало общались, нас просто представили друг другу, и всё. Мне нечего тебе рассказать. Лучше ты расскажи — ты попал в оруженосцы к Алве? Как?       — Попал, — мрачно киваю. — На выпуске из Лаик он оказался единственным, кто решился возразить Дораку, иначе отправили бы меня в Надор, и умер бы я по дороге.       — Ворон — чудовище, нелюдь, — качает головой Робер. — Ты видел, что он сделал с долиной Биры?       Киваю, опустив голову. С террористами так и надо, но Робер меня явно не поймёт. Пытаюсь перевести разговор:       — Он мне пока ничего не сделал, даже защитил от «навозников», которые меня убить попытались под видом дуэли. И в любом случае, я дал клятву, я три года буду его оруженосцем, если он не освободит меня от клятвы раньше.       — А если освободит? — вскидывает голову Робер, пристально глядя на меня. — Ты приедешь в Агарис и будешь сражаться за Великую Талигойю?       — Робер, — смотрю я ему в глаза, — скажи, а что вы после победы хотите сделать с теми, кто исповедует олларианство?       — Я вообще не знаю, хочу ли я теперь этой победы, — горько откликается Робер. — Я принёс голод в Талиг, чтобы вернуть Талигойю и законного короля, а Ворон пришёл защищать Талиг с горсткой смельчаков, чтобы не было голода. Адгемар взял деньги, а когда проиграл — пообещал мне, что взамен на то, что я возьму вину на себя — отпустит моих друзей-бириссцев…       Голос Робера срывается. Я договариваю за него:       — И это их головы отдал Адгемар Ворону вместе с золотом и тобой, верно? Воистину справедлив суд Бакры!       Работа Ворона, но не скажу же я это сейчас Роберу.       Я продолжаю:       — Я понимаю тебя. Стоит ли беспокоить прах Талигойи? Заканчивается круг, стали прахом не только те, кто помнил Талигойю, но и внуки их внуков. Мы уже пробовали, но теперь ты в изгнании, мои сёстры спят втроём под двумя одеялами, а те, за кого отвечает герцог Окделл — стонут от непосильных налогов. Что в Эпинэ — я не знаю, у вас там теплее и должно быть получше. Но если меня и учили как герцога — я всё забыл… Скажи, учили ли принца Альдо как принца? Сумеет ли он подобрать надёжных людей, собрать налоги, обеспечить безопасность внутри Талига, договориться с теми, кто хочет отгрызть куски от Талига, оплаченные кровью его жителей? Кровью и моего отца в том числе!       Робер молчит. Я вздыхаю.       — Алва, может, и нелюдь, но слово он держит, это даже эр Август признаёт. Если он тебя отпускает… Ты можешь отправиться в Торку, он наверняка даст тебе письмо. Там принимают всех, я сам собирался туда отправиться, когда мне сказали, что Дорак запретил меня брать…       Робер горько смеётся.       — И предать Талигойю?       — Предать можно то, что живо, — возражаю я. — Талигойя не просто мертва — она мертва давно. Что насчёт людей, которые живут в Эпинэ? Я не могу предать Надор и его жителей. Я должен добиться снятия налогов, но восстание — восстание не удастся. Даже если Алва окажется занят — он не единственный полководец Талига.       Робер медленно качает головой. У него мозги вообще есть?!       — Я… подумаю, — медленно говорит Робер. — Но я в любом случае должен найти Клемента и попрощаться с Мэллит.       Гоганни! Я совсем про неё забыл. Но Робер принимает моё молчание за недоумение и поясняет:       — Клемент — это моя ручная крыса. Мэллит — это девушка… я люблю её.       — Ты уверен, что сумеешь найти своего Клемента? — уточняю я. Вроде бы должен будет найти.       — Я не могу не попытаться, — твёрдо отвечает Робер.       Ну что, Ричард? Надеялся одним разговором повернуть колесо судьбы? Ах да, здесь Шар Судеб. Всё равно ничего хорошего. Ладно, Робер не Штанцлер, ызаргам не скормит, да и, глядишь, до чего-нибудь умного додумается.

***

      Я ехал по степи чуть поодаль от Алвы, чтобы не мешать ему обсуждать с Вейзелем зимовку в Тронко. Самым страшным при этом раскладе оставался Жиль Понси — но, может, удастся его спровадить? Вроде как Манрик поедет отчитываться в столицу, вот пусть с собой и берёт, наверняка нашли общий язык за несколько месяцев.       Я запрокинул голову. В небе кружила какая-то птица, снизу казавшаяся прочернушно-чёрной, как ворон на гербе монсеньора. Даже фон подходил и размеры.       В этот момент откуда-то вылетела вторая птица, золотистый орёл, и стало понятно, что первая — действительно чёрная и действительно ворон. Ворон чудом увернулся от казавшегося неотвратимым удара, но, вместо того, чтобы улететь, метнулся навстречу нежданному врагу.       Черно-золотистый комок камнем рухнул у третьего по счету холма, и в тот же миг Алва дал шпоры коню. Моро, с самого утра недовольный тем, что приходится плестись рысцой, рванулся в бешеном галопе. Конь и всадник скрылись меж курганами, и я кинулся следом.       Моя умничка быстро нашла Моро, рывшего землю у подножия заросшего чёрно-красными кустами холма. Алва стоял чуть дальше, у самой границы зарослей, и у его ног лежали две птицы — чёрная и золотистая. Враги то ли умерли в воздухе, то ли расшиблись о землю, лапы золотого были свободны, но даже смерть не смогла разжать когти ворона.       В зарослях что-то зашуршало, Рокэ выдернул из-за пояса пистолет и, не глядя, спустил курок. Раздался короткий отвратительный вопль, и все стихло. Я с некоторой опаской раздвинул ветки и обнаружил странное животное. Больше всего тварь походила на обросшую чуть ли не человеческими волосами змею на кривых коротких ножках, и она была мертва — пуля перебила ей хребет.       — Степной ызарг, — Рокэ подошел глянуть, кого он подстрелил, — решил, что у него удачный день, но ошибся.       Алва снял с пояса фляжку с касерой, сделал пару больших глотков, остаток выплеснул на мёртвых птиц и высек огонь. Касера вспыхнула синим пламенем, запахло жжеными перьями. Рокэ принялся ломать сухие ветки и бросать в огонь, я кинулся ему помогать. Так костры не разводят, но у нас получилось. Пламя перекинулось на ближайшие кусты, потянуло жаром. Только бы степной пожар не устроить! Из горящих зарослей выскользнуло десятка полтора ызаргов, волосы на одном из них горели. Тварь то ли пробежала, то ли проползла с десяток шагов, перевернулась на спину и принялась кататься по траве, показывая лысое серое брюхо. Это было ошибкой — парочка оказавшихся поблизости гадов вцепились в незадачливого родича, вознамерившись перед дальней дорогой закусить печеным.       Рокэ молча вскочил на Моро, поднял его на дыбы, заставив обрушить на отвратительный живой ком шипастые зимние подковы, а затем понесся в сторону дороги.       Куда в одиночку?!       Я взлетел на Сону с удивившей меня скоростью, и она тут же бросилась догонять Моро. Это было бы невозможно, но, съезжая с холма, Алва перевел мориска на рысь, а услышав сзади топот, и вовсе остановился.       — Ты веришь в приметы?       Я мотнул головой.       — Нет, монсеньор, не верю.       — Я тоже. К сожалению, — криво усмехнулся Рокэ.       Я изумлённо уставился на него.       — Будь это знамение, я бы радовался, — пожал плечами Рокэ. — Ворону не справиться с золотым орланом, но этот был слишком глуп и молод, и ворон своего не упустил. Должен был умереть один, но погибли двое. Не проиграть, когда победить невозможно! Лучшей приметы нет и быть не может.       — Я не верю в приметы, — снова покачал головой я.       У подножия гряды холмов нас встретили адуаны с собакой.       — И куда это вас понесло, монсеньор?       — Так, — махнул рукой Алва, — захотелось глянуть, оба или один?       — Оба?       — Да… Там кусты кишмя кишат ызаргами.       — Расплодились, значит, жабу их соловей, — Клаус покачал головой, — не к добру, когда погань эдакая плодится. Монсеньор, вы б того, побереглись бы… А то всё одно к одному — старуха наворожила, выезжали — ветер в лицо, конь под вами оступился, Лово каждую ночь воет, а теперь ещё птицы эти. Не будет вам дороги, переждать надо! Отпишите королю, так, мол, и так, зазимовали в Варасте с армией, и кошка не ходи. Да что вы молчите, прости Создатель, навроде истукана?       Рокэ выпрямился и ухмыльнулся, как перед боем.       — А то, что я еду в Олларию вместо Манрика, а в Тронко пусть Вейзель с Жаном распоряжаются. Ричард, я обещал вам белую лошадь и барсовый чепрак? Шкуры есть, а лошадь купим по дороге. Посмотрим, так ли мудра премудрая Гарра.