Blossom

Весна всё больше вступала в свои права: деревья буйствовали белым и розовым цветением, трава тянулась к щиколоткам Серёжки, а небо было совсем чистым, предвещая ясный и тёплый завтрашний день. Корявое сознание Серёжки подсказывало, что, по мнению многих поэтов, не было, возможно, ничего более прекрасного, чем цветущий абрикос на фоне того самого почти мифического звёздного неба, но Серёжка был не согласен. Возможно, ни один из поэтов так не говорил, но Серёжка всё равно позволял себе не соглашаться. Незаконченное и почти многообещающее Игорево «если б тебя не существовало», возможно, того стоило. Гулять с ним по вечерам по почти забытым улицам забытого – Серёжка долго сомневался в следующем слове – города, в котором жила бабушка Игоря было не то, чтобы приятно – то есть приятно, конечно, тоже, – но ещё больше это было очаровывающе. Наверное. Возможно, Серёжку бы никто не понял, но какая Серёжке была разница, учитывая то, что он буквально увёз Игоря из-под носа у всех, у Олега и Дубина, у всех-всех-всех, и оно того стоило, потому что каким-то странным образом проблему, ставшую для всех таким себе совсем неромантичным камнем преткновения, унесло звонким течением небольшой речушки, вместе с мелким тёмным пёрышком, оказавшимся там непонятно как. Игорь не разговаривал, вернее, он разговаривал, но редко, своим этим непривычно тихим голосом, говорил Серёжке всякие слова, нанизывал их на нить своих мыслей, и они распадались, потому что никакой единой мысли не было. Самым длинным и самым лучшим его пассажем было что-то о спасении, и этот пассаж светился в закатных лучах обожжённого маем диска над самой линией горизонта. Пассаж был янтарным, трогательным, но непонятным, хоть и – лишь по звучанию – искренним, и после этого они даже отправили весточку ближайшим – Олегу и Диме. Ближайшие в ответ многозначительно молчали. Серёжка действительно сделал всё, чтобы их не нашли. Однажды – именно это слово крутилось у Серёжки на языке, когда он думал, как будет рассказывать о случившемся всем, когда они с Игорем решат всё же выехать отсюда – где бы они не находились. По внутренним впечатлениям, расцветавшим в пении странных предрассветных птиц, певшим Серёжке о чём-то далёком, выехали они не только за пределы досягаемости интернета, но и за пределы досягаемости времени – в самом деле, даже захотев, никто не смог бы добраться сюда на чём бы то ни было, даже при большом желании и не менее больших связях. Как это вышло, Игорь не знал. И не очень хотел. Никакие события не имели значения. Игорь в действительности не помнил, что там произошло совсем недавно, и произошло ли оно в самом деле. Серёжка лишь хотел, чтобы Игорю было спокойно, потому что, по мнению Серёжки, лишь в состоянии полного контроля можно побороть своё отражении в кривом зеркале или привередливом течении узенькой речушки. У него ведь получилось. Серёжка заявился к сожженному дотла, разрушенному самим Серёжкой Игорю однажды, будто почуяв неладное, уже совсем собранный из пепла. Игорь по известным лишь шустрому пульсу – Серёжка сразу схватил его за запястье – причинам отталкивать его не стал. – Если бы тебя не существовало, – бормочет выломанный почти с корнем Игорь, пока Серёжка гладит его по голове, почти издевательски – по крайней мере, так кажется сначала. Серёжка в голове у себя продолжает эту фразу гнетущими в своей заслуженности путями, но Игоря отставить не может. Он не в силах, вся его спесь распадается вместе с начавшими опадать цветами волшебных абрикос, и Игорь не отталкивает, и он гладит дальше, напрягает мышцы, шею, из-за чего его ключицы выделяются совсем сильно, и Игорь проводит по ним – будто пытается порезаться, чтобы проснуться или убедиться в том, что не спит. Серёжка наклоняет голову ближе, но не слишком, до Игоря далеко – совсем как до Солнца, но пару дней назад было ещё дальше, и Серёжка понимает, что, возможно, всё не зря. Он бдит его сон, он приглядывает за ним по утрам, но отпускает совсем одного днём, когда солнце пригревает, но совсем не как летом, а чуть мягче и, возможно, даже нежней, почти как прикосновения Игоря к его запястью майским вечером – решительно первый контакт, который был волей Игоря. Серёжка думает, что в тот момент даже закатное солнце не могло сравниться с его сиянием. Игорь ведёт по руке – к локтю – почти надрез, раскрывающийся сладкопахнущим белым соцветием. Серёжке совсем всё равно – если Игорь придёт в себя и захочет сделать с ним что-нибудь ужасное, то всё в его руках, главное, чтобы пришёл в себя, стал хотя бы немного ближе к себе прежнему, к тому, от чего Серёжка оставил лишь руины. Серёжка никогда бы не подумал, что будет так озабочен судьбой этого… ментом назвать его теперь достаточно трудно. Серёжка сам попросил его сбежать от всего мира куда-нибудь подальше, где точно никто не найдёт, и Игорь зачем-то подчинился, чтобы потом оттолкнуть – но лишь тогда, когда они шли к старому домику под оживающими ветвями, кажется, груш или яблонь – да и в самом деле – какая разница? У Игоря внутри выжженная пустошь, у Серёжи – то же. Серёжа оставил везде примерно одно и то же, раскрыв крылья, не оставив никому никакой надежды в хоть сколько-нибудь сияющее будущее. На Игоря смотреть он не решается. Игорь его не гонит. – Скажи, зачем тогда существовать мне? – Игорь говорит редко и загадками, и это не похоже на него ровно настолько, насколько может быть не похоже. Игорь поддаётся рукам, и Серёжка выхаживает его там, куда сам Игорь его притащил. Он до сих пор помнит своё плывущее изображение, и пальцы Игоря, держащие за локоть в последний раз перед длительным перерывом – как в глупом, возможно, французском фильме примерно шестидесятых годов. Сердце Серёжки не на месте, да и чёрт бы его побрал, главное – сердце Игоря на месте, и это неизменно. Игорь, кажется, не верит в происходящее. Думает, наверное: вот придёт в себя, а там Дима, или ещё кто, но в себя он не приходит. Он приходит, но не окончательно, приходит ровно до стадии, на которой видит Серёжку, а больше, кажется, ничего и не нужно. Серёжка ничего не смыслит, и его собственное желание проснуться осыпается, когда Игорь совершенно серьёзно заявляет: – Мне нужно было бы придумать тебя, если б тебя не существовало. – Серёжку сбивают с ног уверенность Игоря и его ясные глаза – он будто совсем проснулся. Непонятное тёмное отражение уплыло вслед за тем непонятно откуда взявшимся тёмным пёрышком. Серёжка не понимает, а потом вспоминает кое-что и понимает. Возможно. Полная луна освещает всё вокруг, и силуэт прошлого тонет в иссиня-чёрной воде узенькой, но коварно глубокой речушки. Серёжка ощущает руку Игоря на плече и отчего-то точно убеждается, что не спит. Серёжка клюёт Игоря в губы аккурат под расцветающими черешнями, а потом видит в его руках нелепый букет невероятным образом выживших бабушкиных тюльпанов. Кажется, его догадки верны.